Читаем Поджигатели (Книга 2) полностью

- Меня просил помочь ему майор Отто фон Шверер, сын генерала. Произнося это, Лемке не спускал глаз с Кроне. Он добавил еще несколько деталей ночного разговора в автомобиле, якобы переданных ему Отто Шверером.

Внимательно следя за лицом Кроне, Лемке уловил впечатление, произведенное на него известием о двойной игре Отто. Лемке понял, что нанес чувствительный удар.

Кроне сейчас же прекратил допрос и, поднимаясь, сказал следователю:

- Он мне больше не нужен. - И с этими словами поспешно вышел.

Ага! Теперь он поспешит взяться за Отто. Он будет вытягивать из него "признания" и звено за звеном разрушать свою собственную цепь.

Тельман, внимательно следивший за допросом со своих носилок, с благодарностью посмотрел на Лемке, и снова что-то вроде бледной улыбки пробежало по его губам.

Прежде чем надзиратели увели Лемке, он успел еще раз поймать ободряющий взгляд Тельмана. Он не слышал слов, но это и не имело значения. "Будь, как сталь!" Он знал, что должен держаться, и был уверен, что будет держаться до конца.

А конец?.. Лемке уже мало интересовало, что будет дальше. Его заботило одно: дать знать на волю, что Август Гаусс - провокатор. Осторожное перестукивание, едва уловимый шопот, пока санитары-заключенные переносили его из камеры в камеру, - и известие побежало по невидимым проводам, мимо навостренных ушей надзирателей, сквозь толстые стены камер. Оно вырвалось из тюрьмы на свободу и, превратившись в сигаретную коробочку, очутилось в нише гранитного постамента, с которого хмуро глядит на мир фельдфебелевская морда Эйхгорна. А там... там связной, однорукий полотер Ян Бойс, доставил эту коробку адвокату Алоизу Трейчке.

Проходит несколько дней. Трейчке докладывает об открытом провокаторе руководящим товарищам, ни имен, ни местопребывания которых не знает больше никто из подпольщиков. И вот снова, в нарушение громовых указов, подписанных "самим" Гиммлером, в обход циркуляров Гейдриха и Кальтенбруннера, в насмешку над строгими приказами группен- и бригаденфюреров, мимо ушей доносчиков, над головами рычащих тюремщиков, сквозь стальные двери камер, в тюрьму несется ответный призыв к бодрости и благодарность партии стойким борцам. Он достигает камеры Тельмана, попадает к измученному Лемке. Смысл этого привета партии Лемке скорее угадывает по едва уловимому движению губ арестанта, разносчика хлеба, чем слышит; его повторяет уборщик параши, осторожно подтверждает санитар. И эта весть звучит для Лемке прекрасной музыкой, какой ему еще никогда не доводилось слышать. Теперь он знает: партия не позволит провокатору проникнуть в ее ряды. Больше Лемке не о чем заботиться, разве только о том, чтобы выдержать до конца. Ну, а в этом-то он не сомневается. Да, теперь он свободен, он может думать о чем угодно. Он не может выдать своих мыслей даже во сне, даже под действием любых расслабляющих волю составов, хотя бы ими заменили всю кровь в его жилах.

Теперь Лемке свободно думает о том огромном и прекрасном, неодолимом, как разум, как свет, что заставляет гестаповцев скрипеть зубами от бессильной злобы, в борьбе с чем гитлеровцы, может быть, прольют еще реки крови, но что победит непременно. Это все покоряющая сила идей Маркса и Ленина; это сила сталинского гения, несущего трудовому человечеству свободу и мир; это железная воля Эрнста Тельмана...

Сколько тысячелетий существует на земле человек - Homo sapiens, и сколько понадобилось ему времени, чтобы достичь первой ступени познания истины, что человек человеку перестанет быть волком, когда исчезнут классы, когда перестанут существовать господа и рабы, когда исчезнет эксплуатация человека человеком. Лемке не знает, сколько еще тысячелетий тюремного заключения и концлагерей отбудут в сумме люди, чтобы добиться осуществления этого открытия, но дело идет к развязке. Он не знает, будет ли его голова последней на вершине гекатомбы, принесенной в жертву богу тьмы и стяжания, но он гордится тем, что коммунист Франц Лемке оказался честным солдатом партии - передового отряда человечества, штурмующего твердыню мрака. У Лемке легко на душе - он не изменит партии ни под кнутом, ни под топором палача. Да взрастут на его крови цветы подлинного братства всего трудящегося человечества - свободного и счастливого! А теперь...

Чего он хочет теперь? Заставить отлететь слабую искру жизни, едва тлеющую в его истерзанном теле? Нет. Он еще хочет немного подумать о том, ради чего жил и боролся; о том прекрасном будущем, где будет жить идея, которую он сумел пронести до конца. Бессмертная идея! Вот оно, подлинное бессмертие, о котором столько веков мечтает человек.

Лемке закрыл глаза.

Может быть, он лежал так сутки, может быть, всего лишь минуту, - он не знал. Его заставил очнуться звон ключей, лязг дверного засова, тяжелые шаги в камере, у самой его головы.