Читаем Подпасок с огурцом полностью

-- Я не виновата, что их нет! -- вскрикивает Муза.

-- Не верю и никогда не верил. Чтоб ты -- да пеленки стирала? Кашку варила? Нет. Тебя устраивало, что никто не шумит, не бегает, не мешает папочке, не бьет хрусталь. Какая там семья! Антикварная лавка Боборыкин и К°. Здесь не моют полы, не белят потолок, не открывают окна. Краски могут отсыреть, пере-сохнуть, простудиться... Пропади они пропадом!

Муза сникает. Обычные высокие слова об искусстве, которыми она отбивала подобные упреки, больше не имеют силы в доме Боборыкина.

-- Папа... что же будет?

-- При любых условиях твое положение гораздо легче, Муза. Ты останешься в стороне.

-- А с чем я останусь в стороне? Если суд?.. Отца потеряю, мужа потеряю, репутации лишусь. Чего легче! Конфискуют имущество. Пожалуй, и с работы погонят. А я еще и в долги влезла, купила вашего фальшивого Фаберже!

-- Тебя честно предупреждали.

-- Куда честней! Ох, батюшки! -- уже совсем попросту, по-бабьи бранится и причитает Муза. -- Вас заберут, так я даже не знаю, где что лежит. У каждого подлеца своя заначка! Вы обо мне не думаете, а вам еще Муза ой как понадобится! Адвокатов запроси-те, передач запросите. С девицами он по ресторанам бегал! -- наскакивает она на Альберта. -- На казенных харчах девиц забу-дешь, жену вспомнишь... Ну за что, за что мне это? Я же ничего не знала! Ни в чем не участвовала!

-- Не скромничай, душечка. Ты помогала процветанию фирмы. И, конечно, чувствовала, что в доме нечисто.

-- Но не до такой же степени! Не до такой же!..

x x x

Опустошенный, безучастный лежит Альберт на диване и смот-рит в потолок. А отец с дочерью трезво и уже почти дружно обсуждают положение.

-- Опасность надо оценивать без паники, -- успокаивает себя и Музу Боборыкин. -- Судя по вопросам следователя, твердых улик пока нет, только зацепка про Плющевский музей. О том же свидетельствует приватный разговор инспектора с Альбертом. Это ход, рассчитанный на психологический эффект. Когда чело-века есть основания брать, его берут без выкрутасов. -- Он погля-дывает на Альберта, надеясь втянуть его в беседу.

-- Но Ким, папа, Ким!

-- А верно ли ты истолковала? При всей его эксцентричности столь парадоксальный и смелый шаг... Он ведь говорил бессвязно, а ты слушала невнимательно?

-- Вовсе не слушала, решила, пьяный.

-- Между прочим, наиболее естественный вариант.

-- Ох, если бы действительно... Если бы это миновало, и больше никогда, никогда!.. Папа! Алик!.. Алик, я согласна простить, забыть. Сейчас неподходящий момент сводить счеты. Помиритесь и подумайте в две головы, что делать.

-- Муза права, Альберт. Пора внять голосу разума. Со своей стороны я готов... я готов первый...

Он приближается к Альберту и протягивает руку. Альберт закрывает глаза.

-- Ну Алик!

Оба стоят над ним в ожидании.

-- Альберт, конечно, внял бы голосу разума. Но, оказывается, жив еще блокадный мальчишка Алька с Литейного. Сегодня они во мне сцепились, и Алька взял верх. -- Он поднимается и отходит в дальний конец комнаты. -- А с точки зрения того Альки, ты -- гад, каких надо душить! Мертвые между нами.

-- Алик, -- всхлипывает Муза, -- я понимаю... но могилы уже мохом поросли... Лично тебе папа ничего не причинил плохого.

-- Есть могилы, которые мохом не порастают, -- глухо произно-сит Альберт. -- А лично мне... кто знает. Я пришел сюда когда-то шустрый, голодный и нахальный. Но я был человек и жил радос-тно, вспомни... До сих пор я шустрый и голодный, но радость я здесь потерял. Я больше не радуюсь. Веселюсь. Изо всех сил веселюсь, иначе в этом доме сбесишься!

-- Алик, умоляю, все же гибнет!

Муза плачет навзрыд, и с проблеском теплоты Альберт кладет руку на ее плечо.

-- Пойми, Муза... видно, человеку не уйти от того, что в нем есть человеческого. Душа гаснет и твердеет, сжимается -- сжимается до зернышка, и это зернышко -- Алька с Литейного... У каждого есть предел. Ким дошел до своего предела и взорвался. Твой папаша, какой бы он ни был, не задушит тебя даже ради Рафаэля. Вот так же я не могу задушить Альку. Это предел сжатия... Я почти с надеждой жду, когда раздастся звонок в дверь. "Кто?" -"Милиция"... Сыщик рассчитал свой ход правильно. Пусть прихо-дят, пусть забирают.

x x x

Провинциальный город. Провинциальный домик. Вечер. Зас-неженный палисадник. Луна. В тени крыльца постукивает ногой об ногу, дрогнет Цветков. Завидя приближающегося кочегара, обрадованно выступает навстречу.

-- Здравствуй.

-- Здорово, -- удивляется кочегар.

-- Я стучал-стучал... Маруси, видно, нет?

-- Что это вы надумали?

-- Соскучился, -- фальшиво улыбается Цветков.

-- Горим, что ли? -- в лоб спрашивает кочегар.

-- Надеюсь, пронесет. Но лучше пока тихо пожить у верного друга.

-- Скрываться приехал. Значит, напортачил чего-то, -- налива-ется злобой "верный друг". -- Эх, с вами связываться!.. Не лезь в дом, не пущу. А если хоть что про нас сбрехнешь, пожалеешь люто! Не доходит?.. Сейчас дойдет.

Он крепко, с замахом бьет Цветкова в челюсть, тот отлетает в сугроб, наметенный у крыльца.