Читаем Поднебесная полностью

Огромные столбы плотного дыма поднимались в небо, застилая солнце. Вонь и гарь в ранее безмятежно спокойном месте у северного озера. Треск нескольких костров, вой (людей, не волков) и чьи-то отчаянные, постепенно стихающие мольбы о смерти сменили пение птиц и шорох ветра в листве. Безобразие людей, уничтожающих уединение и красоту осени.

Это продолжалось какое-то время.

Один из кочевников, в конце концов, подошел к катайцам, к тому месту чуть в стороне, где они ждали, успокаивая пугливо вздрагивающих коней. Он был до пояса обнажен, широко ухмылялся и размахивал отрезанной по плечо рукой человека. С нее капала кровь, и с его подбородка — тоже.

Нетвердо держась на ногах, богю протянул человеческую плоть Таю, как герою, достойному отведать этот замечательный приз. Он явно давал чужаку-катайцу еще один шанс.

Стрела вонзилась в его грудь, когда он стоял перед ними. Кочевник умер мгновенно.

Какое-то мгновение Тай не мог поверить, что это произошло. Это было абсолютно неправильно, потрясающе неправильно. Он стоял, онемев от изумления. И каким бы кратким ни было это мгновение, оно было слишком долгим для командира в этом месте. В таком месте, каким оно стало.

Его солдаты, словно эта единственная стрела дала выход для их собственных демонов, их безумной реакции на тот ужас, свидетелями которого их заставили стать, вдруг вскочили на коней — все сразу, плавным, тренированным движением, словно им отдали приказ.

Выхватив луки и мечи, притороченные к седлам, они ринулись вперед — духи мщения, ставшие ими по своей воле, — к кострам и в дым. Охваченные жестокой яростью. С ощущением, что эта отвратительная дикость может быть уничтожена, стерта только их собственной дикостью.

Такое понимание событий пришло к Таю лишь потом. В тот момент его мысли не были такими отчетливыми.

Его всадники ворвались в группу малочисленных, пеших, пьяных от кумыса кочевников, этих пошатывающихся, залитых кровью людей, ради помощи которым они приехали на север, — и они убили их всех между кострами.

А когда это было сделано, когда ни одного кочевника не осталось в живых среди черного дыма и красных пожаров, когда туманное солнце уже садилось на западе, а озеро стало темной, холодной синевой, произошло следующее событие.

Мешаг, сын Хурока, встал.

Он оглядел жуткую сцену, разыгранную людьми в этом месте. Раньше он был грациозным мужчиной. Но не теперь. Он изменился, или его изменили. Теперь Мешаг двигался неуклюже, словно его неправильно собрали. Ему приходилось поворачиваться всем телом, описывая полный круг, чтобы перевести взгляд. Черный дым плыл между ним и тем местом, где, широко раскрыв глаза, стоял Тай, пригвожденный к земле ужасом. Он это видел и отказывался верить тому, что видел.

Мешаг долгое мгновение смотрел на катайских всадников. Последних живых людей здесь. Потом, передернув плечами, словно пытаясь откинуть назад голову, он рассмеялся. Тихим, странным смехом.

Он не двигался и не открывал глаз с тех пор, как упал без чувств у другого костра на юге, за несколько недель до того.

Этот смех был не тот, какой они помнили. Богю стоял и двигался совершенно иначе, неестественно подволакивая слабые ноги. Катайские солдаты, очутившиеся в чужом месте среди пожаров и мертвецов, перестали разворачивать коней, прекратили кричать. Они столпились вокруг Тая снова, словно искали защиты, стараясь держаться подальше от Мешага.

Глядя на этого человека — если он все еще был человеком, — Тай понял, что злодеяния этого дня еще не закончились.

Он услышал рядом с собой какие-то звуки: щелкали вынимаемые из колчанов стрелы, звенела натянутая тетива. Он шевельнулся и хриплым голосом отдал приказ — но не был уверен, что поступает правильно. На обратном пути на юг он решил, что, возможно, так до самой смерти и не узнает, поступил ли он правильно.

— Стойте! — крикнул он. — Никто не должен стрелять!

То, что осталось от Мешага, или то, что с ним стало, повернулось, неуклюже и медленно, на звук голоса и посмотрело на Тая. Их взгляды встретились сквозь дым, и Тай задрожал. Он увидел в этих глазах отсутствие всякого выражения, какую-то бездонность. Холодные, как конец любой жизни… В тот самый момент ему пришло в голову, что, может быть, его задача, его долг по отношению к тому, кто раньше был человеком, — позволить стрелам освободить его.

И все же он этого не сделал. Он понимал — не мог отрицать этого, — что в том доме, все еще догорающем, превратившемся в ревущий хаос, творилось какое-то зло, пока он не ворвался туда и не убил шамана. Оно не было завершено, осталось неполным, но что оно значило для неподвижно стоящего перед ним человека, который смотрел Таю в глаза, будто обрекая его на воспоминания, он не мог даже надеяться понять.

— Это как с лебедями, — вслух сказал он своим всадникам. — Их убийство может навлечь проклятие на всех нас. Это не наше дело. Пусть оно… пусть он уходит. Он найдет свою судьбу и без нас.