Читаем Подлодка полностью

Френссен бросает на меня скучающий взгляд, потом томно закатывает глаза:

— Немного потряхивает, не так ли?

— Да уж, пожалуй.

Наконец винты опять загудели привычным гудом. Каюта вернулась в горизонтальное положение. Одежда на вешалке снова висит вдоль стены. А потом я задергиваю свою шторку. К чему лишнее беспокойство? Лодка уже опять штурмует следующий вал.

Понедельник.

Я давненько не выходил на мостик. Пора бы мне выбраться наверх и глотнуть свежего воздуха. Хотя стоит ли? По лицу плеткой-девятихвосткой будут хлестать волны, промокнешь насквозь, от холода не сможешь пошевельнуть ни рукой, ни ногой, будет ломить кости и щипать глаза.

Так почему бы, учитывая все эти веские причины, не остаться здесь, в самом удобном помещении — в кают-компании — в сухости и сохранности?

Со стола свалилась книга. Я должен был бы увидеть, как она падала, но я заметил ее, лишь когда она уже оказалась на полу. Должно быть, возникла задержка между непосредственным видением и мысленным восприятием. Наши нервы натянуты, как старая резиновая лента. У меня возникает непреодолимое желание немедленно поднять книгу с пола: она не должна оставаться там! Но я не повинуюсь этому внутреннему голосу. Я закрываю глаза, подавляя в себе последний огонек жажды действия. В конце концов, эта лежащая на полу книга ведь никому не мешает.

Из своего машинного отделения приходит шеф, видит книгу, нагибается и поднимает ее. Ну, вот и все!

Он забирается с ногами на свою койку, подтягивает колени к груди и достает газету из своего шкафчика. Все это — не произнеся ни единого слова. Он просто сидит с мрачным видом, распространяя вокруг себя запах машинного масла.

Спустя четверть часа появляется прапорщик и просит свежие заряды для сигнальной ракетницы. У шефа тоже наблюдается заторможенная реакция: он не слышит прапорщика, который вынужден повторить свою просьбу, на этот раз — громче. Только теперь шеф отрывается от газеты и поднимает на него сердитый взгляд. Наблюдая за ним со стороны, я пытаюсь представить, как в его мозгу в данную минуту пытается переключиться реле, ответственное за принятие решения. Шеф с заметным трудом пытается осмыслить полученную информацию и хоть как-то отреагировать на нее. Сигнальные ракеты — вещь, конечно же, серьезная. И они находятся в шкафчике у него за спиной. Одному богу известно, пригодятся ли они нам когда-нибудь, но их ежедневная замена — часть ставшего обыденным священного ритуала.

Наконец он встает и отпирает шкафчик с выражением самого глубокого отвращения на лице. Можно подумать, кто-то держит у него под носом кучу дерьма. Его газета соскальзывает с койки, чтобы приземлиться в грязную лужу, оставшуюся на полу после недавнего приема пищи. Шеф еле сдерживает готовое сорваться проклятие и снова заползает в свой угол. На этот раз он еще выше подтягивает колени. Похоже, он пытается укрыться ото всех.

Погребение в сидячем положении [56], поза шефа повторяет подобное погребение. Я хочу поделиться своей идеей, но лень настолько завладела мной, что я не в состоянии говорить.

Проходит не более пяти минут, как снова является прапорщик. Конечно же, старые заряды надо убрать под замок. Нельзя нерадиво обращаться с сигнальными ракетами: их нельзя разбрасывать где попало. Я ожидал увидеть, как шеф взорвется подобно бомбе. Но он не проронил ни звука. Он встает даже с какой-то необычайной живостью, бросает на меня неприязненный взгляд, зажимает подмышкой свою газету и исчезает в направлении кормового отсека. Двумя часами позже я обнаруживаю его в электромоторном отделении. Он сидит в вонючем дыму на перевернутом ящике с черносливом, прислонившись спиной к кормовому торпедному аппарату, по-прежнему штудируя свою газету.

После ужина внутренний голос снова напоминает мне, что за весь день я ни разу не был на мостике. Я заглушаю его упреки, убедив себя, что наверху уже почти стемнело.

Все-таки мне необходимо сменить обстановку, и я отправляюсь в носовой отсек, где меня чуть не валит с ног плотно окутавший все помещение непередаваемый аромат трюма, остатков пищи, пропитавшейся потом одежды и гниющих лимонов. Две слабенькие электрические лампочки едва освещают своим тусклым светом помещение, создавая интимную обстановку, как в борделе.

Я могу разглядеть Швалле, зажавшего между коленями большую алюминиевую кастрюлю, из которой торчит черпак. Вокруг него разложены хлеб, колбаса, маринованные огурцы и вскрытые банки сардин, а над головой раскачиваются два провисших под тяжестью свободных от вахты матросов гамака. Верхние койки и с левой, и с правой стороны также заняты.

Качка хуже всего ощущается именно здесь, в носовом отсеке. Каждые несколько минут кубрик начинает бешено раскачиваться и вилять из стороны в сторону, и всякий раз Швалле приходиться хвататься за кастрюлю, чтобы не дать ее содержимому расплескаться.