Читаем Подлодка полностью

Загорается аварийное освещение. В полутьме я вижу, что центральный пост заполнен людьми. Что на этот раз? Что случилось? Откуда эти люди? Должно быть, они пришли через кормовой люк. Я сижу на комингсе [77] носового люка. Они не могли проникнуть здесь. Черт бы побрал этот сумеречный свет. Никого из них я не узнаю. Двое моряков — помощник по посту управления и один из его вахтенных наполовину загородили мне обзор. Они стоят так же неколебимо, как и всегда, но все позади них находится в движении. Я слышу шарканье сапог, запыхавшееся дыхание, быстрое шмыганье, несколько сдавленных ругательств.

Старик пока ничего не замечает. Он не сводит глаз с глубиномера. Только штурман оборачивает голову.

— Течь в дизельном отделении, — орет кто-то на корме.

— Агитация! — откликается Старик, даже не повернув головы, и затем повторяет еще раз, отчеканивая слоги — А-ги-та-ция!

Шеф было рванулся в направление машинного отсека, но замер на месте, уставившись на манометр.

— Я требую рапорт! — отрывисто заявляет командир, отворачиваясь от манометров и увидев людей, столпившихся в полутьме у кормового люка.

Он рефлексивно втягивает голову в плечи и слегка наклоняет корпус вперед.

— Шеф, подайте мне ваш фонарик, — шепотом приказывает он.

В толпе, нахлынувшей с кормы, происходит шевеление. Они отпрянули назад, словно тигры перед своим укротителем. Один из них даже умудрился поднять ногу и, не поворачиваясь, шагнуть обратно в люк. Прямо как в цирке. Фонарик в руке командира выхватывает из темноты только спины моряков, которые, зажав под мышкой спасательный комплект, спешат проскочить назад в люк, ведущий на корму.

Рядом со мной виднеется лицо помощника по посту управления. Его рот превратился в черную дыру. Глаза широко расширены — я вижу его круглые зрачки. Кажется, будто он кричит, но не раздается ни малейшего звука.

Неужели я схожу с ума и мои органы чувств отказываются повиноваться мне? Мне кажется, что помощник напуган не по-настоящему, а лишь лицедействует, разыгрывая страх помощника по посту управления.

Командир приказывает обоим моторам — средний ход вперед.

— Средний ход вперед — обоими! — доносится из боевой рубки голос рулевого.

Похоже, помощник по посту управления выходит из своего транса. Он начинает украдкой озираться кругом, но никому не смотрит прямо в лицо. Его правая нога осторожно движется по плитам палубы. Языком он облизывает нижнюю губу.

Смягчившимся голосом командир шутит:

— Они понапрасну тратят свои жестянки…

Держащий в руке кусок мела штурман зашел в тупик. Он словно остолбенел на середине движения, но это всего лишь недолгое колебание. Он не знает, сколько черточек можно поставить последней атаке. Вся его отчетность может пойти насмарку. Единственная ошибка — и результат долгого, кропотливого труда можно будет выбросить в мусорный бак.

Он моргает глазами, словно желая прогнать остатки сновидения, затем рисует пять толстых черточек. Четыре — вертикальных, а одну — посередине, поперек четырех первых.

Очередные взрывы раздаются поодиночке — резкие, раздирающие звуки, но с недолгим следующим за ними ревом. Шефу приходится срочно останавливать помпу. Штурман принимается за новую пятерку своих пометок. Когда он проводит последнюю линию, кусок мела выпадает у него из рук.

Еще один оглушительный взрыв. И вслед за ним вновь раздаются такие звуки, будто поезд мчится по небрежно уложенным рельсам. Грохот колес, переезжающих стрелку, чередуется с глухими толчками по щебню. Металлический лязг и скрежет.

Если какая-нибудь заклепка не выдержит напора воды и выскочит, то она сможет — я это хорошо знаю — прошить мой череп насквозь, словно пуля. Давление! Струя воды, врывающаяся в лодку, может перерубить человека пополам.

Тошнотворный запах страха! Теперь они держат нас за яйца. Мы попали в тиски. Теперь наша очередь.

— Шестьдесят градусов — усиливается — шумы появились на двухстах градусах!

В моей голове гремят два, потом еще четыре разрыва. Если так дальше пойдет, они сорвут наши люки, грязные свиньи!

Слышатся стоны и истеричное всхлипывание.

Лодку трясет, как самолет, провалившийся в воздушную яму.

Они накрывают нас ковром.

Удар сбивает двух человек с ног. Я вижу вопящий рот, дрыгающиеся ноги, два лица, искаженные ужасом.

Еще два взрыва. Океан превратился в одну сплошную обезумевшую от ярости массу воды.

Рев затихает, и внезапно наступает тишина. Становятся слышны лишь самые неотъемлемые звуки: слитное гудение моторов, напоминающее жужжание насекомых, дыхание людей, непрерывно капающая вода.

— Передние — десять вверх, — шепчет шеф.

Завывание моторов рулей глубины пробирает меня до мозга костей. Ну почему все вокруг должно издавать столько громких звуков?

Разве Старик не сменит курс? Мы не будем поворачивать? Или он попробует прорваться за кольцо окружения, двигаясь прямо вперед?

Почему акустик молчит?