Читаем Подарок командиру полностью

— Иштваном зовут, — заметил при этом сержант. — По- нашему Иван, кажется. А вон тот, со скрипкой, — Ференц. Виолончелист — Янош, а гитарист — тоже Иштван. Иван-второй, если хочешь… Так вот этот Иван-первый руку на фронте потерял. Говорит, целый год прятался от хортистов, нашли. Расстрелять хотели, да какой-то влиятельный родственник заступился, послали на фронт.

— А как же он, рука ведь…

— Приноровился. Бьет-то он правой, а култышкой поддерживает барабан. Да вот сам увидишь.

Сначала я, казалось, не услышал звуков, так тиха, так торжественно-медленна была мелодия. Потом она стала нарастать, по мере того как в игру один за другим включались остальные инструменты. Темп усиливался. Буря звуков то ослабевала, то нарастала с новой силой.

Иштвана-первого нельзя было узнать — он весь преобразился. Глаза его метали молнии, голова резко подергивалась в такт ударам, а уцелевшая рука то неистово била в натянутую кожу, то хваталась за металлические тарелки. И казалось, что их две, этих руки.

Я обвел взором притихшую палату. Исключая нескольких тяжелораненых, все другие, кто сидя, кто лежа в постели, через окна напряженно всматривались в предвесеннюю даль. И чего только не было в их взорах: тоска по родине и ненависть к врагу, воспоминания о прошлом и суровое настоящее… Верно, такими они ходили в бой в Сталинграде и на Дону, на Днепре и под Будапештом. Такими, верно, выглядят их товарищи на подступах к Берлину…

Во время передышки внезапно поднялся Володя Хромов. Вприпрыжку, на двух костылях, он пробрался по проходу к музыкантам. Подойдя к Ференцу, протянул руку:

— Дай-ка, друг. — И присел на ближайшую койку. Не спеша осмотрел скрипку, повел смычком по одной струне. Потом положил скрипку и смычок, вытянул левую руку и пошевелил пальцами.

Со всех сторон послышались недовольные и насмешливые замечания:

— Хромов, не мешай человеку!

— Не играть ли вздумал, Володя?

А Володя все еще продолжал разминку, не обращая внимания на замечания товарищей.

Вдруг словно молния блеснула на лакированной поверхности скрипки, и она как бы вросла между подбородком и плечом Хромова. В тот же миг смычок ударил по струнам, забегал быстро-быстро, а затем поплыл плавно, словно по волнам. И полилась чарующая, волшебная мелодия. В ней слышались и бормотанье хрустального ручейка, и тихие вздохи соснового бора; то донесется рокот далекого морского прибоя, то серебристым колокольчиком рассыплется соловьиная трель. До чего же, должно быть, стосковалось солдатское сердце, если оно так искренне и понятно заговорило на языке Родины!

Солдат играл. Играл просто, без претензий на артистичность, будто бы сидя на улице на куче бревен, окруженный пестрой гурьбой праздничной молодежи. Когда он кончил, аплодисментов не было. Была звенящая тишина да сдержанное дыхание двух десятков искалеченных и огрубевших людей. Впрочем, слушателей оказалось гораздо больше: в дверях и в коридоре толпились врачи, санитары, медицинские сестры и раненые из соседних палат.

Молчание нарушил Иштван-барабанщик. Вытирая платочком глаза и сморкаясь, он подошел к Хромову и протянул ему руку. Потом быстро заговорил о чем-то с Ференцем и вышел.

— Каков Володька, скажи?! — вывел меня из задумчивости сержант Андрей. — Вот поди ж ты, узнай человека…

В это время тихо отворилась дверь, и через нее бочком протиснулся наш маэстро. Усатое лицо Иштвана растянулось в загадочной улыбке. Правой рукой он крепко прижимал к своей груди истрепанный футляр. Секунду постоял на месте, восторженным взглядом обвел всех нас. Потом, словно святыню, поцеловал футляр, и бережно, будто драгоценную вазу, протянул его Хромову.

— Вот, камрад, возьми, — с трудом проговорил он по-русски.

К ним подступил Ференц и, немилосердно коверкая слова, объяснил, что Иштван-барабанщик очарован игрой советского солдата и с радостью дарит ему свою скрипку. Пусть это не творение знаменитого Страдивариуса, а всего лишь обыкновенная, видавшая виды спутница его, Иштвана, молодости. Когда- то, до войны, он тоже был неплохим скрипачом, а вот теперь… Зачем она ему?

…Затем они играли впятером. А я думал о том, сколько замечательных талантов, а может быть, и гениев вычеркнула из жизни война, развязанная проклятыми фашистами!

В холодный и ясный день подмосковной осени, когда на лесной тропинке ранним утром прозвенит под ногою тоненькая корочка льда, а в полдень кажется иногда, что снова возвратилось лето, я вспоминаю иную осень, давнее время, заполярный край.