Читаем Под ветрами степными полностью

В торопливости, с которой он обернулся, и в глазах его сквозили замешательство и тревога.

— Приехал работать, — сказал он и сразу же принялся объяснять, как получилось, что он отстал от класса. Это было очень сложно: хотел ехать с нами, потом передумал и решил поступить в институт, а на пароходе по пути в Барнаул снова решил ехать в совхоз, но было теперь стыдно.

Он замолчал, а на его лице, сером от пыли, застыло напряженное выражение. Такое лицо у него было однажды в школе, когда он прочитал мне свою морскую поэму и ждал, что я скажу о ней.

Я думал о том, что скажут Юльке ребята: самые строгие судьи — они.

Возможно, в сутолоке надвинувшейся уборки ему и удалось бы избежать официального разговора со всеми, но буквально с машины он попал на комсомольское собрание. Обсуждалось чрезвычайное происшествие: Николай Щукин самовольно прогулял неделю в Усть-Пристани. Теперь его сняли с комбайна, на котором он был закреплен штурвальным. После этого он почти перестал появляться на отделении, в вагончик приходил только спать, а день проводил в клубе у Мацнева.

Собрание шло на стане третьего отделения, на поляне, обсаженной густым черемушником. Сидели та земле вокруг Игоря, который вел собрание.

— Ты думаешь в совхозе работать? — спрашивал он Щукина, который лежал на животе с таким видом, как будто все происходящее не имело к нему ни малейшего отношения.

— Его из вагончика надо выселить, — внесла предложение Таюшка Чудова. — Он выспится днем в клубе у Мацнева, а потом никому спать не дает. Такие анекдоты рассказывает, что уши вянут!

— Не хотели бы, так не слушали! — огрызнулся Николай.

Тогда девочки заговорили все разом, припоминая все прегрешения Николая. Он зажал уши и выпалил:

— Ну, раскаркались… вороны!

Такой грубости никто не ожидал. Игорь потемнел, лицо его стало совсем взрослым. Он глухо сказал:

— Девчонок не смей обижать. Пока ты их подола не стоишь. Ясно? Хочешь с нами жить в совхозе, работать — живи. А не хочешь — катись на все четыре стороны.

Настроение у всех испортилось. Конечно, никто не ожидал от Щукина особенных подвигов на целине, но в то же время кто мог думать, что он так поведет себя здесь.

Юлька понуро ожидал своей очереди. Оборот дела со Щукиным произвел на него впечатление. В школе можно было бы отшутиться, но здесь этого лучше не делать. Объяснял он причины своего отсутствия стоя, не зная, куда девать руки. Вопросов долго никто не задавал.

Молчание, приобретавшее тот смысл, что объяснениям Юльки не очень-то верят, прервал Рябов. Не глядя на Юльку, он спросил ледяным тоном:

— А чего ты про нас в Пристани наговорил?

— Чего наговорил? — удивился Юлька.

— Ты не прикидывайся! — настаивал Рябов. — Ты ведь сказал, что мы все в грязи живем и голодные? Кроме тебя — некому!

— Я ничего никому не говорил — как хотите! — не признавался Юлька.

На него избегали смотреть, потому что он был жалок и совсем не похож на прежнего веселого и независимого Юльку, каким он был в школе. Он чувствовал, что ему не поверили.

Оформился Четвертаков на третье отделение и поселился вместе с ребятами. Ему досталась крайняя, у самой двери, полка. После собрания его больше ни о чем не спрашивали и ничем не попрекали. Но прежние отношения как-то не налаживались.

Вставал он раньше всех. Первым завтракал в столовой и уходил ремонтировать комбайн, на котором был закреплен штурвальным. По вечерам молодежь собиралась на волейбольной площадке. А Юлька оставался в вагончике один, зажигал керосиновую лампу и, зажав голову ладонями, читал толстенное наставление по трактору «ДТ-54».

Третье отделение первым включилось в уборку. Еще до дождей пять лафетов здесь начали валить ячмень. Первые два дня дела шли плохо. Только лучшие совхозные комбайнеры выполняли норму. Потом пошло лучше, но триста гектаров косили целую пятидневку.

— Топчемся! — досадливо махала рукой Быкова, когда у нее спрашивали, как идет косовица.

Впереди было почти двадцать тысяч гектаров пшеницы.

Первого сентября дождь прекратился. Еще вчера казалось, что солнцу теперь не пробить набрякших облаков, а сегодня было тепло, небо было чисто и солнце светило ярко. С полудня, когда подсохла земля, на всех отделениях и бригадах стали выводить в поле жатки и самоходные комбайны для прокосов.

В этот день Новичихин и Четвертаков приняли тракторы. Быкова в надежде на приезжих бывалых механизаторов до последней минуты не решалась передавать машины в руки неопытных мальчишек. У них, правда, были свидетельства трактористов, полученные в школе, но что из этого! Когда Евдокия Ивановна спросила Новичихина, сколько же он времени ездил на тракторе, Витя смутился и пробормотал что-то нечленораздельное. Да и что он мог сказать, если в школе ему удалось в общей сложности посидеть на тракторе не больше двух часов!

Трактора были потрепанные. Они на своем коротком веку перевидали уже много хозяев.

Юлька, успевший в какой-то час с ног до головы вымазаться в солярке и масле, снова и снова пересчитывал наполовину растасканные ключи, искал их под сиденьем. Не найдя ничего, он заключил, виновато улыбаясь:

— Ключи — ерунда. Это я достану!