Читаем Под ватным одеялом полностью

Нина младше тебя на восемь лет, Эля — на одиннадцать. Нину мать любила больше всех. Еще бы! Она всегда хорошо училась, зубрила чуть ли не наизусть всякие правила, сама решала задачи по математике. А главное — она с детства хорошо шила. Получала “пятерки” по труду, штопала отцу носки, сама себе шила белый передник к школьной форме. А потом мать пристроила ее к себе на льнокомбинат, так Нинке этого показалось мало, и она поступила на заочное в Москву. Ездила дважды в год сдавать экзамены и выучилась-таки на портную… вернее, нет, это правильнее называется какой-то “технолог швейного дела” или как-то так — ты точно не помнила или не знала. Правда, в 90-е годы она осталась без работы, брала на дом шитье, преподавала на курсах вязания, а потом переквалифицировалась в бухгалтера. Вы с ней коллеги. Умеете считать деньги и заполнять бланки с множеством цифр и клеточек. Ты вообще всю жизнь этим занимаешься. Вот только не понимаю: неужели это так интересно, что не жалко убить целую жизнь? Уж лучше рассчитывать напряжение в проводах и ежедневно отчитывать электриков, от которых разит так же, как и от твоего… Ладно, больше не буду, а то ты снова обидишься. Ты обижаешься на меня за то, что я никак не могу найти с ним общий язык, а для тебя нет ничего хуже, когда ссорятся самые близкие люди. Но вряд ли мы с ним когда-нибудь станем родными. Тебе ведь не удалось, а мне тем более.

Почему-то особенно его не любит Эля. Наверное, это потому, что как-то давно он уронил с мотоцикла ее дочь. Она сломала ногу и больше месяца пролежала в гипсе. Эля схватила сковородку и ударила его по голове. Он был пьян и в ответ полез в драку. За Элю вступился муж, тут подоспела ты и едва сумела их разнять… Кажется, именно так все и происходило. Ты мне рассказывала об этом вскользь, и сквозь твой голос прорывалась обида: на свою беспомощность и слепую любовь к тому, кого все называют “Валин сынок”, на безразличную ко всему родню, которая несколько раз в год накатывала, как Золотая Орда, но особенно — на Элю, самую младшенькую, которую отец тайком подкармливал пряниками, пока все остальные скребли дощатые полы, убирали за поросенком и окучивали изъеденную колорадскими жуками картошку. Соседи называли Эльку куколкой, вынимали из кармана залежавшуюся карамельу и протягивали девчонке, которая и без того целыми днями грызла большой палец. Не таким было твое послевоенное детство, когда конфеты появлялись на столе только по праздникам, а отец мог выпороть за малейшее непослушание, особенно если был навеселе.

7

Ты снова захрапела. Это хорошо. Значит, у тебя крепкий сон, значит, ты идешь на поправку. Так говорил доктор, который осматривал тебя вчера. Ты глядела на скользкую крашеную стену и охрипшим голосом отвечала на его вопросы.

“Мне не нравится ваш голос, — сказал врач. — Температура у вас нормальная?”

“С утра была нормальная, — прохрипела ты. — Тридцать шесть и восемь”.

“Давайте послушаем легкие…”

Ему не нравится твой голос! Если бы он тебе сказал это лет 30 назад, я бы, наверное, поставил ему фингал. А сейчас мне нечего ему возразить. У тебя обыкновенный старческий голос — такой, как и у всех женщин твоего возраста. В тот день, когда я впервые его услышал, он был еще более хриплым, чем сейчас. Ты простудилась, потому что август выдался холодным. С тех пор прошло уже полтора года, но для нас время не играет никакой роли: мы как были, так и остались старыми. Думаешь, мне сильно нравится мой поизносившийся баритон? Мои старческие интонации? Мои вставные зубы и обвисшая кожа на подбородке? Я никогда не придавал этому никакого значения. Что для мужика главное? Чтобы был дом и работа, на которую не слишком противно ходить. Нет, ну, конечно, я почти каждые выходные ездил на рыбалку — вниз по течению Клязьмы. В нашем заводском городишке она узкая, но стоит отъехать километров 60 — и там уже совершенно другая картина: камыши, утиные стаи, извилистые старицы, в которых можно поймать знатных карасей. В будни у меня перед глазами мелькали чертежи с расчетами, бетонные коридоры с закопченными стеклами, помятые лица рабочих, а в выходные — поплавок, покачивающийся на поверхности темной заводи, — материализовавшийся осколок заболоченного детства. Все это называется “советская биография”. Мы ведь с тобой — советские люди, даже если вот уже двадцать лет не живем в той стране, в которой родились. Тебе, наверное, приходилось писать свою биографию — так громко называется исписанный клочок клетчатой тетради, который иногда требуют в каком-нибудь пенсионном фонде или паспортном столе. У нас с тобой такие похожие биографии, даже почти одинаковые. Иногда мне кажется, что мы вышли из одного инкубатора, над которым развевался запыленный, разодранный флаг.

8