Читаем Под сенью благодати полностью

Прошло несколько часов, хотя на самом деле, возможно, всего несколько минут. Когда Бруно почувствовал, что рука Сильвии соскользнула на простыню, он медленно приподнялся на локте. Он посмотрел на букет роз, стоявший у изголовья, потом перевел взгляд на зеркало шкапа, в котором большим беловатым пятном с расплывчатыми очертаниями отражалась кровать, затем снова посмотрел на лежавшую рядом с ним женщину. Она по-прежнему не шевелилась, только свернулась в комочек. Глаза ее были закрыты, от мерного дыхания тихо вздымалась и опускалась грудь. Казалось, она спала, но время от времени тубы ее шевелились, словно она и во сне все еще продолжала целовать своего любимого. Бруно долго смотрел на Сильвию, склонившись над нею. Иногда он бессознательно закрывал глаза — так он обычно поступал, когда учил что-нибудь наизусть. Он улыбался ей, словно она могла это видеть из-под опущенных красивых черных ресниц.

Он задремал; стрелки показывали около часа, когда он проснулся. Не сразу сообразив, где он находится, он ощутил безмерное счастье, увидев подле себя Сильвию, и с трудом поборол желание обнять ее и разбудить поцелуями. Он быстро встал, удивляясь собственной живости и расторопности, и постарался как можно тише одеться. Он передвигался по комнате на цыпочках, ни на миг не отводя глаз от Сильвии. На подушке валялся ее гребешок, — он взял его и положил к себе в карман. Перед тем как покинуть комнату, он в последний раз наклонился к Сильвии, посмотрел на нее, нежно провел рукой по ее ноге, улыбнулся. Затем он укутал ее одеялом и потушил свет.

Ночь была теплой, благоухающей, в небе мерцало бесчисленное множество звезд. На этом звездном фоне четко вырисовывался темно-синей громадой парк, который, казалось, дремал, погруженный, как и Бруно за час до того, в сладостный покой. Несколько дней тому назад на лугу косили траву, и сейчас на нем виднелись залитые лунным светом холмики копен. Бруно шел вдоль пруда, придерживая рукой велосипед, затем сел на него и углубился в лес. Он знал наизусть все извилины дороги и ехал как во сне под мерное жужжание мотора, Он никого не встретил и по совету Циклопа оставил велосипед возле кабин у плавательного бассейна. Запасной ключ помог ему войти в монастырский сад. Держась подальше от зданий, он пробирался маленькими темными аллеями и, когда проходил мимо статуи Мадонны, стоявшей в нише из зелени, наткнулся на забытый кем-то железный стул; от неожиданности он чуть не вскрикнул, все чувства его были обострены: он вслушивался в доносившееся из пруда кваканье лягушек, узнавал, запах древесной смолы, скопившийся под деревьями. В коллеж он проник через кухню и, прежде чем подняться по лестнице, которая вела в дортуар, снял башмаки. От напряжения он чувствовал резь в глазах, и сердце начинало бешено стучать всякий раз, как под его ногой скрипела половица. Дортуар был погружен во тьму. Перед тем, как войти в свою каморку, Бруно поставил в коридоре башмаки.

Только он собрался сесть на приготовленную ко сну постель, как в углу вспыхнул пучок света, поискал его и замер на его лице. Ослепленный Бруно поднес к глазам руку: он решил, что это настоятель.

— Откуда это ты явился? — прошептал голос.

Нет, это был не настоятель, а отец Грасьен. Бруно облегченно вздохнул. Карманный фонарик продолжал двигаться и высвечивать его лицо.

— Впрочем, об этом можно и не спрашивать, — снова заговорил монах. — Надо думать, ты убегаешь и бродишь ночью по дорогам не для того, чтобы готовиться к экзаменам.

— Послушайте, отец мой, — сказал Бруно, поднимаясь с кровати и подходя к монаху. — Сейчас я вам все объясню…

— Нечего мне объяснять, — ответил отец Грасьен; голос плохо слушался его и звучал необычно резко. — Я все знаю, слышишь, все, поэтому даже не пытайся отрицать. Вот она твоя неземная любовь! Может быть, ты и теперь станешь уверять меня, что бегаешь по ночам к этой женщине, только чтобы беседовать с ней? Ты подло обманул меня, Бруно!

— Нет, — живо возразил Бруно, — я вам тогда не солгал. Когда мы с вами разговаривали, еще ничего не было между мной и… — ему не хотелось называть имя Сильвии, — словом, между нами. И потом, не может, это считаться злом! Я счастлив, как никогда.

Отец Грасьен ответил не сразу. Он потушил фонарик, и Бруно с трудом различал в темноте его силуэт возле умывальника.

— Ты даже не считаешь нужным просить прощения, — сказал он, наконец, глухим голосом. — Больше того: ты еще и похваляешься! А раз так, то знай: завтра же я поставлю отца настоятеля в известность о твоей связи с госпожой де Тианж. Он примет соответствующие меры, но теперь я уже не вступлюсь за тебя.

Несмотря на этот разговор, Бруно спал в ту ночь как убитый и наутро вовсе не чувствовал себя невыспавшимся; весь день он ждал, что его вот-вот позовут к настоятелю. Наконец вечером, когда он вышел подышать воздухом на площадку для игр, к нему подошёл настоятель. Бруно приготовился отчаянно защищаться и уже сжал зубы, но большие влажные глаза монаха улыбались, а сам он держался довольно дружелюбно.