Читаем Под сенью благодати полностью

Он знал, как расположить к себе юношу, и в беседах с ним почти всегда держался с обезоруживающей непосредственностью, разговаривая, как мужчина с мужчиной, как равный. Монах уже не улыбался, но раздражение Бруно исчезло: теперь его неотразимо влекло к этому человеку с грустным лицом.

— Но оставим в покое наших прекрасных исповедниц, — сказал монах. — Лучше поговорим о тебе, мой мальчик. Мне иногда кажется, что ты злоупотребляешь самоанализом и чересчур серьезно относишься к себе. Признайся, что ты гордишься своим бунтарством, а? И тем не менее не ты первый оказался во власти сомнений.

— Это вовсе не сомнения, — резко парировал Бруно, — и вы это прекрасно знаете. Сколько раз нужно вам повторять, что я ни во что не верю? Хотите доказательств? Вы мне посоветовали продолжать молиться — так, словно ничего не случилось; с самыми благими намерениями я пытался последовать вашему совету и не пропускал ни одной молитвы в течение нескольких дней. Результатом было лишь то, что я еще больше отдалился от религии.

— Ты, Бруно, — маленькое чудовище, которого обуяла гордыня, и твоя непримиримость когда-нибудь погубит тебя. Впрочем, должен тебе сказать, что настала пора принять окончательное решение. Настоятель хочет, или, вернее, требует, чтобы ты вместе со всеми пошел причащаться в святой четверг. Ты должен понять, мой мальчик, что я не могу без конца выступать в твою защиту.

— Кстати, я никогда вас об этом не просил, — сквозь стиснутые зубы процедил Бруно.

— Ладно, ладно, не сердись. Настоятель считает, что он был слишком к тебе снисходителен. Теперь и ты должен явить добрую волю.

— Явить добрую волю! — воскликнул возмущенный Бруно. — Великолепно зная, что я больше ни во что не верю, вы советуете мне идти причащаться? Да вы отдаете себе отчет в том, что вы мне предлагаете? Это было бы не только бессмысленно, а возмутительно, просто чудовищно по своему лицемерию. Я слишком уважаю и себя и религию, чтобы согласиться играть эту постыдную комедию.

— Как ты любишь громкие слова, Бруно! Сколько ты вкладываешь страсти во все, что говоришь и делаешь. Уверяю тебя, что, если ты пойдешь к причастию, это отнюдь не будет проявлением лицемерия. Ведь господь не требует от нас, чтобы мы его понимали; он знает, что мы порой можем оказаться во власти сомнений, а случается и так, что голос его перестает звучать в наших сердцах и нам кажется, будто мы перестали верить. Он требует от нас лишь одного: не восставать против него, оставаться чистыми, доверчивыми, смиренными его детьми.

Монах проницательно смотрел на своего ученика. Он говорил это явно от чистого сердца, и Бруно не без грусти подумал, что отныне с ним бесполезно спорить.

— Мы говорим на разных языках, — сказал он. — Для меня слова «господь», «божьи дети» не имеют смысла. А потому я не понимаю, чего ради я должен следовать нашему совету.

— К сожалению, у тебя нет другого выхода, мой бедный мальчик. Несмотря на мое вмешательство, настоятель решил отправить тебя домой, если ты не подчинишься… У тебя есть еще четыре дня для раздумий.

— Я уже все обдумал, — сказал Бруно. — Я не подчинюсь вашему ультиматуму. Можете передать это настоятелю.

Но он принял слишком поспешное решение и все последующие дни жил в страхе, что его отправят домой, а это означало разлуку с Сильвией. Экзамены за триместр кончились, и ему так хотелось наравне с товарищами насладиться беззаботной жизнью, но из этого ничего не получалось. Раздираемый противоречивыми желаниями, — то готовый на все, лишь бы не потерять Сильвию, то, наоборот, обозлившись на своих учителей, полный решимости выстоять до конца, — он чувствовал себя бесконечно одиноким среди товарищей, от души веселившихся и строивших планы на каникулы.

Количество уроков было значительно сокращено, чтобы ученики могли присутствовать на церковных службах страстной недели. Эти богослужения, кстати очень длинные и нудные, отвлекли немного Бруно от его мыслей и принесли некоторое успокоение. Однокашники его спали, уткнувшись подбородком в грудь; монахи в капюшонах, застыв на скамеечках, пели, словно в полусне, и это пение странно завораживало, дурманило Бруно. Любовь к Сильвии, вытеснив все остальное, стала для него главным в жизни. В эти дни скорби пение хора не сопровождалось мощными звуками органа, голоса звучали более сурово, более гулко под высокими сводами аббатской церкви. Маленькие певчие вторили монахам с хоров, потом кто-то из них выходил вперед и пел один. Его сопрано, чистое и трогательное, летело ввысь и растворялось в тишине; взволнованному Бруно казалось, что и сам он становится как бы чище. Но вечером, среди темных церковных стен, когда одна за другой гасли свечи, расставленные вокруг алтаря, им вновь овладевало смятение. Жалобное пение хора, звучавшее словно заклинание, напоминало ему о том, как он одинок, наводило на мысль о его невысказанной безответной любви.