Читаем Под сенью благодати полностью

В той же маленькой гостиной они все вместе перекусили, и Сильвия положила на тарелку Бруно два яблока «Вы ведь, кажется, любите золотистые ранеты», — заметила она, давая тем самым понять, что читает его письма. Затем Бруно отправился обратно в коллеж. Рукой он сжимал в кармане роман, который дала ему почитать Сильвия. Он был счастлив, безумно счастлив, и все, что не имело к этому отношения, перестало для него существовать. Он шел быстрым шагом и, несмотря на северный ветер, пронизывавший его под пальто, вскоре добрался до «Сен-Мора». Дребезжащий звук колокола сзывал монахов к молитве. Бруно прошел вдоль монастырской стены, миновал плавательный бассейн и решил зайти в примыкавший к нему домик, чтобы выкурить там последнюю сигарету. Он не раз заходил сюда тайком вместе с товарищами. Даже не подумав о том, что можно воспользоваться дверью, он влез в окно и, как обычно, спрыгнул вниз. Кто-то пронзительно вскрикнул, и Бруно увидел в темноте полураздетую женщину, лежавшую на полу, и поспеши поднявшегося мужчину. Он узнал искаженное, подергивающееся лицо Циклопа, не задумываясь, перелез обратно, через подоконник и пошел в коллеж. В тот же вечер, после ужина, когда ученикам дается свободное время, Грюндель пригласил его к себе.

Циклоп жил в той части аббатства, которая была отведена для приезжих; он занимал такую же келью, как и монахи, но с помощью сувениров, привезенных из Северной Африки и из других стран, он превратил ее в довольно комфортабельную, оригинальную, выдержанную в крикливо восточном стиле комнату. Три арабские подушки и полосатое покрывало сделали из койки софу, белые ворсистые ковры с геометрическим рисунком скрывали каменный пол. Невысокий потолок был сплошь задрапирован кровавым с золотыми разводами шелком, образовывавшим подобие балдахина, что придавало келье сходство с будуаром ясновидящей. Стен почти не было видно из-за множества китайских рисунков и персидских миниатюр. Низкая лампа освещала книги, разбросанные на рабочем столе; другая была направлена вверх, на потолок, где в ее лучах искрились золотые нити драпировки. Однако наиболее странное впечатление производил сам хозяин, который дома переодевался в китайский халат нежно-голубого цвета с серебристыми узорами.

Грюидель любезно поспешил освободить место на диване и усадил на него Бруно; приподняв покрывало, он засунул руку под изголовье, извлек оттуда пузатую оплетенную бутылку с кьянти и налил Бруно большой бокал вина. Немного смущенный тем, что он видел два часа тому назад, Бруно не знал, о чем говорить. Казалось, это сильно забавляло Грюнделя, и он с благожелательной улыбкой выжидающе смотрел на Бруно.

— За любовные утехи! — сказал он, чокаясь с юношей, — Ну, мой мальчик, так что же ты думаешь о своем недавнем открытии? Считаешь меня отвратительным, разнузданным старцем? Нет, дружок, я всего-навсего нормальный человек, который время от времени воздает должное Венере. В твоем возрасте не вредно знать, что это в какой-то степени диктуется гигиеной. Я знаю, это не совсем то, чему вас здесь учат, но наши славные монахи в подобных вещах проявляют очаровательную наивность. Для них половой инстинкт то же самое, что предрасположенность к воровству, к преступлениям. — Он сделал большой глоток вина и прищелкнул языком. — А ты, Бруно, еще ни разу не спал с женщиной?

— Нет, — ответил Бруно, у которого дух перехватило от столь циничного вопроса, — ни разу. Я… я думал, что это заметно. По крайней мере так утверждает отец Грасьен. Овладев собой, он заговорил более непринужденным Тоном: — А вы считаете, что это необходимо?

— Почти, — ответил Грюндель.

Он снова отхлебнул вина и на минуту задумался со стаканом в руке. Зрелище он являл собою не из приятных — потрепанное лицо, нелепое китайское одеяние, и тем не менее что-то в нем привлекало Бруно. Из всех преподавателей коллежа он был единственным «живым» существом, единственным, кому пришлось вступить в схватку с жизнью и познакомиться с нею не по книгам и не в исповедальне.

— Впрочем, это правило применимо отнюдь не ко всем. Для таких, например, как наш «доблестный Шарль», который в семнадцать лет все еще не проснулся и не стал мужчиной, эта проблема не существует. Но для тебя наступило время над ней призадуматься. — Единственный глаз Грюнделя лукаво сверкнул. — Признайся, мой мальчик, это тебя очень мучает?

— Мучает, — признался Бруно, — но не так уж сильно. — И засмеялся. — Уверяю вас, я вполне могу вынести это. Возможно, я тоже еще не стал мужчиной, как вы это называете, но, признаюсь, подобного рода мысли не слишком терзают меня… Скажу вам даже, что я не могу без улыбки смотреть на некоторых моих однокашников, которым нравятся порнографические журналы и неприличные книжки.

— А рассказывают о тебе нечто совсем другое, — заметил Грюндель, поглаживая подбородок. — Рассказывают о некоем сокровенном дневнике весьма вольного содержания.

— Что? — оборвал его Бруно. — Кто вам об этом сказал? Настоятель? Просто невероятно, до чего эти попы любят совать нос в чужие дела и сплетничать, точно старые бабы.