Читаем Под грозой и солнцем полностью

Капо прохаживался, угрожающе поглядывая на работающих.

Вдруг Лида, сжав руку матери, сказала:

— Мама, гляди, ведь это Андрей!

— Какой Андрей?

— Андрюша Монастырев… Из Петрозаводска…

Да, действительно, у вагонетки стоял Андрей Монастырев. Но как он страшно изменился!

Тамара тихо окликнула его, подойдя ближе со своими носилками:

— Андрей!

Тот вздрогнул и стал всматриваться в Тамару и Лиду, не узнавая их. Нелегко, вероятно, было признать в этой постаревшей женщине прежнюю веселую и жизнерадостную Торопову. И тем более нелегко было в этом подростке, почти девушке, узнать теперь Лиду, с которой Андрей когда-то играл в фантики.

Наконец, проведя рукой по глазам, он тихо произнес:

— Так ведь это вы… Тамара Николаевна… Лида…

Что-то дрогнуло в его голосе, и он вдруг заплакал, опустившись на камни.

— Что, что с вами? — бормотала Тамара, пораженная его слезами.

Капо подошел ближе, помахивая дубинкой. Один из новых заключенных сказал надсмотрщику:

— Не троньте его. Он контуженный. С ним опять припадок.

Капо отошел, бурча что-то под нос.

Тамара Николаевна склонилась к Андрею, плечи которого вздрагивали от тихих рыданий.

— Андрей, Андрей, успокойтесь, не надо.

Андрей Монастырев поднялся на ноги и тихо сказал:

— Не знаю, что со мной происходит. Нервы сдали. Ни на что не гожусь теперь.

— А как вы здесь, почему? — спросила Лида.

— Три раза был ранен, — ответил Андрей. — А в четвертый раз контузию получил в бою. Остался без памяти на поле. Взяли в плен, и вот я здесь.

И, снова вглядываясь в Тамару Николаевну, Андрей зашептал:

— Злодеи, злодеи, что они делают… Ведь вы же хороший врач, хирург.

— Капо идет! — крикнул кто-то.

Снова появился капо, и заключенные, тотчас прекратив разговор, склонились над камнями.

Старик Шабалин, нагрузив свои носилки, легко понес их с каким-то молодым хромающим парнем. Парню не трудно было нести, так как большую часть груза старик держал на своих руках.

В соседнем тоннеле раздался взрыв, земля под ногами задрожала. За первым ударом последовал другой, третий, четвертый. Карбидные лампы закачались. Люди прижались к гранитной стене, бессознательно подсчитывая взрывы. Камни летели вниз по наклонному штреку.

— Изверги! Не могли предупредить! — громко крикнул кто-то.

Заключенные возмущенно заговорили:

— В третьем тоннеле вчера трех человек задавило…

— Говорили, четырех, — поправил кто-то.

— Нет, четвертого глыбой сбило с ног и ранило. Сегодня опять выгнали на работу.

— Пойдем, Лида, пока не пришел капо, — обратилась к дочери Тамара Николаевна, вновь берясь за носилки, и Лидия молча последовала за матерью.

Тянулись дни — тяжелые, голодные, однообразные дни. С рассвета и до ночи работали заключенные в этих ненавистных и мрачных тоннелях.

Надсмотрщики были недовольны медлительностью заключенных. Они безжалостно били резиновыми дубинками провинившихся.

Шабалин сдружился с Андреем, Лидой и Тамарой. Он ласково называл их «птенчики мои» и своей непоколебимой верой в светлые дни вселял в измученных людей надежду.

Андрей Монастырев частенько подходил к краю пропасти и однажды спросил старика:

— Глубоко тут?

Шабалин громко ответил:

— Бездонная пропасть. Всех фашистов перекидаем туда, когда придет время.

Заключенные засмеялись. Кто-то шепнул:

— Тсс… Капо идет…

— Это не капо, — поправил Шабалин. — Это сам господин офицер идет.

Люди принялись за работу.

Офицер шел неторопливо, как бы гуляя, заложив руку за спину и поигрывая резиновой дубинкой. Он остановился у вагонетки — погрузка шла медленно. Ухмыльнулся, взглянув на работающих. И внезапно тяжелая резиновая дубинка опустилась на голову Монастырева. Андрей вскрикнул от боли и неожиданности, но тотчас же принялся еще поспешней грузить камень.

Постояв минуту возле грузчиков и что-то мурлыча вполголоса, офицер удалился. Тамара и Лида подбежали к Андрею.

— Ах, бежать бы, бежать бы отсюда! — тоскливо прошептал он.

— Разве это возможно, Андрюша? — спросила Тамара. — Я уж и думать перестала, что когда-нибудь увижу хоть клочок родной земли…

Один из заключенных сказал:

— Никому не удавалось отсюда бежать. А кто пробовал, тех они вешали.

— Нет, надо ждать, когда придут наши войска и освободят нас, — сказала Лида. — Ведь они же придут, Андрюша?

— Конечно, придут, — ответил Монастырев, думая о своем.

Но тут словно из-под земли появился капо. Андрей сделал шаг в сторону, чтобы уйти, но капо крикнул:

— Хальт! Зачем ты не работаешь? Зачем мешаешь другим? Номер твой?

Взглянув на номер, который был выведен на спине, капо добавил, записывая:

— Номер двадцать четыре тысячи… Штраф будешь иметь…

Снова все склонились над работой…

Мимо на руках несли какого-то человека — голова его безжизненно свисала, глаза были широко открыты. Он тяжело дышал.

Кто-то спросил:

— Что с ним?

— Умирает.

— Русский?

— Нет, поляк.

Нагружая носилки, Монастырев негромко сказал Шабалину:

— Этот рыжий черт записал мой номер. Значит, опять получу двадцать пять розог. Только бы не пятьдесят, не выдержу.

— А ты возьми и выдержи, чтоб потом рассчитаться с ними, — ответил старик. — Не расслабляй себя заранее. И тогда непременно выдержишь.

Монастырев прошептал: