Читаем Под часами полностью

В это незабываемое время огромный штат людей круглосуточно слушал радиопередачи! По всем программам! То же самое с телепередачами — по всей стране, по всем провинциальным программам, не говоря уж о центральных. Потом писались отчеты о прослушанном — каждом дне! Ни одна оплошность, оговорка и незапланированная улыбка у микрофона и телекамеры не могли пройти мимо недремлющего ухо-ока! Это было время расцвета эзоповщины, что, надо сказать, для профессионалов имело побочный эффект — совершенно неожиданный и прекрасный — оттачивалась фраза! Вырабатывался стиль точный, емкий, плотный, строка, в которую не то что лишнее слово, а именно лишняя буква и интонация проникнуть не могли. Это на таможне можно было незаметно подсунуть в карман неугодному пакетик наркотика и потом обвинить его и задержать. А фраза, строка были сработаны с таким мастерством, что в "ведомствах" не было умельцев, способных исковеркать ее незаметно, чтобы подставить автора. Автор господствовал несмотря ни на что! Поэт писал: "У верблюда два горба, потому что жизнь борьба"! В детском стихотворении! И его мгновенно подхватывала вся страна — за этим стоял (для того, кто жил в этой стране) целый огромный роман! И недаром классик говорил, что теперь романы надо писать так, чтобы входя на эскалатор метро начинать его, а сходя с последней ступеньки — заканчивать читать. И это само по себе — уже было романом. За этим столько стояло!!! Значит, можно его сохранить в памяти дословно, и никакая сволочь при обыске не сумеет забрать рукопись, значит, можно его устно передать из уст в уста, и он будет жить, значит, можно… не вдаваясь больше в технологию, скажем спасибо идеологии не только в кавычках — они нас заставляли писать так, что ремесло вытачивало безупречную форму, защищавшую от любых нападок, не ржавевшую под злобным слюноизвержением власти. Авторы самовыражались в детских стихах, переводах, иллюстрациях, непрограммных музыкальных произведениях… авторы искали пространства существования Духа, и они, несомненно, победили самый тупой и беспощадный режим. Автор пошел по редакциям, и начала действовать безотказная система защиты. Совершенно необязательно было обострять конфликт с диссидентствующими, можно было сложной системой оттяжек влиять на время, терпение и психику. Сначала рукопись можно было отложить до появления нового плана (старый забит на шесть лет вперед), бумаги, которой всегда не хватало, окончания переустройства издательства… можно было отдать ее затем рецензенту на "внутреннюю рецензию", которая писалась очень долго, потому что тот заболел, запил, уехал в загранкомандировку, заканчивает крупную работу, а тогда… и т. д. Передать же другому рецензенту неудобно, потому что первый обидится, а они (издательство) им очень дорожат — авторитет, хороший писатель, с именем, если даст положительный отзыв — хорошо для рукописи… а когда рецензия через год, может быть, все же появлялась, рукопись следовало опять отдать на рецензию, потому что их (рецензий) необходимо для нормального прохождения рукописи — две…

А "за время пути собака могла подрасти", как писал классик… кто знает, что будет через два года… умрет автор, кончится терпение и он заберет рукопись, а может, пробьется в другом месте, тогда и тут пустить не грех… расчет на честного редактора был минимальным — решали все "наверху" — Главный редактор и директор, которые не будут связываться — зачем им это?! Наивно ожидать другого — безопаснее переиздать классика! Решают наверху, в Комитете по печати или Госбезопасности — не имеет значения… или в недоступных, оглушенных властью и ковровыми дорожками, кабинетах на Старой площади…— нигде не решают. Ибо: Зачем? Разве мало уже стихов написано!? Мало Пушкина, Лермонтова, Есенина и даже Пастернака и Ахматовой…

Надо было обладать волей, удерживающей от бросания на бетонную стену с целью разбить себе голову и больше не жить в этом ирреальном кошмарном свете, где тени искажают натуру и заполняют пространство с плотностью — до невозможности дышать, не имея при этом физической плотности. Они неуязвимы именно потому, что тени — только непонятно чего, в силу неохватности всепроникаемости их оболочки, образа, темноты…

Таня спокойно отреагировала на его задумку. Вечером, когда зашел об этом разговор, она вдруг поднялась, тряхнула своей рыжей гривой и вышла из кухни. Он замолчал и мучительно определял, чем мог ее обидеть, и уже хотел последовать за ней, но обернулся к двери совершенно интуитивно и увидел ее в маске, шутовском колпаке и с большой перчаточной куклой шута на левой руке точно в таком же колпаке… он отропело смотрел на нее не в силах так быстро переключиться и помочь ей в игре. Тогда она тихонько запела: Знает каждый правду тут Только вслух не скажет, Правдой нынче только шут Целый мир уважит…

Мелодия сразу перенесла его в его собственную пьесу, перед глазами возникла картинка спектакля… он уже был там… внутри действия…

Просто смелым быть шутом, Если знаешь, что потом? Да, да, просто смелым быть шутом, Если знаешь, что потом…