Роберто слонялся возле гроба и беспрестанно смолил «Национали» без фильтра. Его жена Мария сидела на одном из плетеных стульев, которые, словно щит, заслоняли гроб, и то и дело ерзала. Живот – она была на девятом месяце – заставлял ее обливаться по́том. Если родится девочка, ее назовут Анной, как и было обещано.

Процессия мужчин и женщин, пришедших выразить соболезнование, тянулась с самого рассвета. «Хорошо хоть кофе в термосах вдоволь приготовила», – подумала Мария, в очередной раз меняя позу. В этот миг в сад вошла группа женщин во главе с Кармелой, затянутой в синее платье, с волосами, собранными в пучок, и густо подведенными черным карандашом веками. Словно примадонна, она распрямила плечи и, с гордостью осознавая, что к ней точно мошкара липнут любопытные взгляды, прошествовала к гробу. Поцелуй, предназначенный покойной, рукопожатие для Марии, объятия для Роберто – словом, она играла блестяще.

Ее эффектное появление затмил приход Джованны – та ворвалась стремительно, бросилась к Анне и так долго прижималась к ней и целовала ее лицо, что всем стало неловко.

– Чудна́я она, эта Джованна, – пробормотал кто-то.

Затем Джованна выпрямилась, вытащила из-за пазухи открытку, развернула и протянула Роберто, который как раз закуривал очередную сигарету.

– Что это? – спросил он, вертя открытку в руках.

– Читай, – откликнулась Джованна, утирая слезы.

– «Шлю сердечный привет», – прочел Роберто. И в замешательстве уставился на Джованну.

– Нет, не там. Вот здесь, видишь? – Джованна ткнула пальцем в правый верхний угол.

Роберто заметил, что там, где марки были оторваны, виднелось несколько крошечных слов.

– Это придумала твоя мать, – пояснила Джованна дрогнувшим голосом. – Только ей могло прийти в голову что-то подобное.

Роберто поднес открытку к глазам, пытаясь разобрать слова. Потом растерянно взглянул на Джованну.

– Она придумала, как мне писать тайные письма моему возлюбленному, а потом заклеивать их марками, – объяснила та. – Так мы переписывались годами.

Роберто слабо улыбнулся и хотел было вернуть ей открытку, но Джованна его остановила.

– Нет, оставь себе, – настойчиво попросила она, накрыв его руку своей. – На память.

– Хорошо, – согласился Роберто. И, глядя на ковыляющую прочь Джованну, он сложил открытку вдвое и сунул в боковой карман пиджака. В этот момент пожилая женщина с одутловатым лицом и густыми седыми волосами, собранными в хвост, приблизилась и поставила у изножья гроба вазу с белыми цветами.

«Интересно, придет ли дядя Антонио, – подумал Роберто, швыряя прочь окурок. – Прочел ли он уже письмо?»

«Отнеси его дяде, когда меня не станет», – попросила мать, вручая ему запечатанный белый конверт.

Анна и Антонио не разговаривали уже девять лет, с той самой ночи.

Насколько крепкой может оказаться любовь, уступившая место ненависти?

<p>Часть первая</p><p><emphasis>Июнь 1934 года – декабрь 1938 года</emphasis></p>

<p>1</p>

Лиццанелло (Лечче),

июнь 1934 года

Синий автобус, обшарпанный и ржавый, скрипя, остановился на раскаленном полуденным зноем асфальте. Горячий влажный ветер колыхал листья большой пальмы в центре безлюдной площади. Из автобуса вышли все три пассажира; первым ступил на землю Карло – одетый с иголочки, с потухшей сигарой в зубах. На нем был жилет и начищенные коричневые оксфорды, которые не потеряли своего блеска за два дня путешествия – сначала в поезде, а потом на автобусе. Разгладив усы, он закрыл глаза и с наслаждением втянул ноздрями ни с чем не сравнимый аромат родного края – букет из свежей пасты, орегано, влажной земли и красного вина. Как сильно он скучал по нему, пока жил на севере – сначала в Пьемонте, а потом в Лигурии! В последнее время привычная легкая ностальгия переросла в постоянную ноющую тоску, камнем лежащую на сердце. Он снял шляпу и попытался обмахнуться ею, как веером, но только всколыхнул горячий воздух. Сирокко, налетавший летом из Африки, был все таким же безжалостным, каким он помнил.

Анна ощутила дыхание этого ветра, как только вышла из автобуса. На ней было длинное черное платье – знак траура, который она носила уже три года. На руках она с трудом удерживала Роберто, годовалого малыша с живым любопытным взглядом.

Карло протянул было руку, чтобы ей помочь, но Анна покачала головой.

– Я сама, – сказала она, с трудом скрывая раздражение.

Безудержный восторг Карло, его неуемное ликование, словно ему наконец вернули любимую игрушку, отнятую в наказание, были ей непонятны. К тому же дорога оказалась такой изматывающей, что ей сейчас хотелось лишь одного – лечь и уснуть. Она окинула взглядом площадь: странный соломенно-желтый цвет зданий, выцветшие вывески, серая башня внушительного замка. Вот они – новые декорации ее жизни, так непохожие на то, к чему она привыкла. В этот миг она с болью в сердце осознала, как далеко отсюда до Лигурии и ее родной Пиньи, живописно раскинувшейся на склоне холма среди каштановых рощ.