Читаем Победители недр полностью

Мареев поднял пластинку к свету. С минуту он внимательно рассматривал её. Густые брови сходились всё теснее, знакомо заострились скулы.

На снимке тёмная извилистая линия винта была разделена широкой, зияющей трещиной.

– Всё ясно… – глухо сказал наконец Мареев, опуская пластинку. – Винт сломан…

Малевская вздрогнула и покачнулась. Помолчав, она спросила запинающимся голосом:

– Продолжать… осмотр?

– Не стоит…

Мареев тяжело опустился на стул возле столика и задумался. Малевская с киноаппаратом в руках спускалась по лестнице.

– Что же теперь делать, Никита? – тихо спросила она, остановившись подле Мареева.

– Ждать помощи с поверхности.

– Исправить невозможно?

Мареев отрицательно покачал головой:

– Туда не доберёшься.

Молчание воцарилось в камере.

– Надо сообщить Цейтлину, – глухо сказал Мареев.

Он встал перед Малевской, подняв на неё глубоко запавшие глаза, положил ей руку на плечо.

– Нина… Нас ожидают тяжёлые испытания…

Малевская кивнула головой. У неё дрогнули губы.

Острой, щемящей болью сжалось сердце Мареева.

– Мы их вместе перенесём, Никита…

Мареев слегка пожал Малевской плечо и направился к люку.

В шаровой каюте Брусков стоял на стуле и внимательно глядел в аппарат.

– Можешь не продолжать, Мишук! – сказал Мареев. – Винт сломан на втором витке.

Брусков повернул голову и молча посмотрел на него. Потом, всё так же молча, сошёл со стула и поставил аппарат на стол.

– Та-а-ак! – протянул он. – Начинается последний акт?

Он нервно потёр руки, постоял и направился к люку в нижнюю камеру.

– Не торопись с заключениями, – сказал ему вслед Мареев, подходя к микрофону.

Голова Брускова скрылась в люке.

– Алло! – позвал Мареев, переключив радиоприёмник.

– Я здесь, Никита! – тотчас же ответил голос Цейтлина. – Как дела?

– Дела, Илюша, неважные. Колонны работают прекрасно, но обнаружилась новая неприятность: архимедов винт сломан на втором витке, нижняя часть отделилась совсем…

Из громкоговорителя послышались хриплые, нечленораздельные звуки.

– Что ты говоришь, Илья? – спросил Мареев. – Я не понял.

– Сейчас… Никита… – задыхаясь, говорил Цейтлин. – Сейчас… кашель… сейчас… Ну вот, прошло…

Он помолчал минуту и заговорил ясно, твёрдо и чётко:

– На сколько вы можете растянуть свой запас кислорода?

– Максимум на семь-восемь суток.

– Так вот, слушай, Никита. Уже пятые сутки мы роем к вам шахту.

– Шахту?!

– Да, шахту!

– Илюша, ведь это абсурд!

– В других случаях я тоже так подумал бы. Но здесь дело идёт о вас… о вашей жизни… Ты можешь предложить что-нибудь другое?

Ответа не последовало, и Цейтлин продолжал:

– Проходка идёт теперь по пятнадцати-шестнадцати метров в сутки. Уже пройдено девяносто шесть метров. Я обещаю тебе, что через двадцать пять – двадцать шесть суток мы доберёмся до вас. Хотя бы мне пришлось лопнуть!.. Я прошу тебя, Никитушка… умоляю… дотяни! Растяни! Думай, придумывай, изворачивайся… Может быть, там у вас какие-нибудь резервы: вода, химические материалы… Ниночка! Я особенно тебя прошу… Ты же химичка… Ты же умница…

И все в шаровой каюте, лишившейся телевизора, ярко представили себе, как Цейтлин стоит перед микрофоном и упрашивает их: увидели всю его несуразную фигуру и прикрытые стёклами огромных очков маленькие умные глаза, полные мольбы, любви и смертельной тревоги.

У Малевской начали краснеть веки. Ей хотелось и плакать и смеяться.

– Илюша!.. Голубчик!.. Надо ли об этом говорить?.. Мы, конечно, сделаем всё, что только возможно…

– Нет, нет, Ниночка! Не только то, что возможно, а больше, чем возможно… Ты понимаешь, мне важно, чтобы у вас руки не опустились, иначе… иначе вы и меня и всех тут просто подведёте!

– Об этом не беспокойся, Илья, – твёрдым голосом сказал Мареев. – Мы будем бороться до последнего вздоха.

– А я беру обязательство: сверх последнего вздоха сделать ещё три лишних и вызываю Никиту на соревнование, – не мог удержаться, чтобы не побалагурить, Брусков.

– Ну, вот и отлично! Вот и отлично! – радовался Цейтлин, придерживая рукой подрагивающую щёку. – Вы теперь идите и устраивайте своё кислородное хозяйство, а я побегу, дел масса. Ну, до свиданья… Вечерком ещё поговорим… И Андрей Иванович вернётся из Сталино к тому времени… Не теряйте бодрости. Будьте уверены: всё, что надо, сделаем… Обнимаю вас… Бегу…

Но он никуда не убежал. Он тяжело опустился на стул и, поддерживая одной рукой щёку, другой достал свой огромный платок и принялся вытирать покрытое потом лицо.

Он так и остался сидеть в неподвижности, с остановившимися глазами, со скомканным платком в руке.

В аппаратной было тихо. Два члена штаба, радисты, главный инженер шахты "Гигант", руководивший проходкой шахты к снаряду, – все сидели, застыв в глубоком молчании, не зная, что сказать. Через раскрытые окна в комнату врывался смешанный, напряженный гул – лязг железа, шум моторов, крики людей: работа по проходке шахты не прекращалась.

Наконец Цейтлин шумно вздохнул и повернул голову.

– Василий Егорыч, – сказал он одному из радистов, – вызовите из Сталино Андрея Ивановича, скажите, чтобы немедленно возвратился сюда. Через час созывается заседание штаба.

Он с трудом встал, держась за спинку стула.