Читаем Победители недр полностью

– Не дуйся, Володюшка, милый! Ты хороший, славный мальчик… – Из стиснутого горла с трудом пробивались слова. – Только это невозможно… Нет… нет… Это слишком опасно… Не думай об этом…

Её голос дрогнул. Она замолчала.

– Ну, что тут опасного? Честное пионерское! Это же просто, как педальный автомобиль! Ведь торпеда пойдёт по старой, уже проложенной дороге. Она никуда с неё сбиться не сможет. Ну, как ты не понимаешь? И пеленгатор работает, и всё в порядке. И я уже раз привёл торпеду, когда всё было хуже. И теперь я вывел торпеду на вертикаль. Ты только два раза мне помогла, но я же не просил тебя, я сам сделал бы всё… Ведь правда?

Малевская молчала, грустно глядя мимо Володи. У Володи защемило сердце, и он торопливо, горячо продолжал:

– Ну, знаешь что? Я буду теперь один вести торпеду, а ты только смотри… Вот увидишь! Почему ты мне не веришь? Что, я хуже тебя знаю торпеду?

У радиоаппарата, одновременно с тихим гудком, зажглась зелёная лампочка: вызывал снаряд. Малевская поднялась, чтобы включить репродуктор. С неожиданным испугом Володя схватил Малевскую за руку и, густо покраснев, быстро и взволнованно зашептал:

– Нина, послушай… Только ты ничего не говори Никите Евсеевичу! Обещай мне! Он вдруг захочет быть нашим начальником и запретит. Я тебе доверил… Пожалуйста!

– Хорошо, хорошо, обещаю.

Голос Мареева звучал бодро, хотя слышно было, что дышит он прерывисто, с трудом. Он сообщил, что у них всё благополучно, по-старому. Они с Брусковым решили держаться на минимуме кислорода и для этого будут побольше спать, меньше двигаться, жить мирно и не спорить: для споров тоже нужен кислород… Как поживают Нина и Володя? Как идёт торпеда?

Беседовали минут десять и разъединились.

– Ниночка, – сказал вскоре после этого Володя, – я всё-таки поговорю с Цейтлиным. Ведь можно? Правда? Пусть он скажет… Ладно?

Пожав плечами, Малевская согласилась.

Торпеда шла со скоростью одиннадцать метров в час. Через киноаппарат виден был влажный известняк, который легко брался буровой коронкой и ножами. За обедом Володя заявил, что можно ещё повысить скорость, но Малевская возражала:

– Не надо перенапрягать моторы, Володя. Мы и при этой скорости выигрываем часов восемь!

– Ну, что ты беспокоишься, Нина! Я ведь отлично знаю. Когда я вёл торпеду в габбро, она делала по восемь метров в час и моторы работали на полную мощность, а теперь, смотри, – Володя указал на стрелку прибора, – ещё десять процентов мощности не использовано… Я знаю… Ты не думай… Уверяю тебя, что скорость совершенно свободно можно довести до двенадцати метров. Мы сэкономим массу времени, и я смогу скорей отправиться обратно к снаряду.

– Ты вбил себе в голову эту мысль и не можешь, видно, забыть её. Подожди, что ещё Цейтлин скажет.

– Цейтлин разрешит. Он молодец! Он понимает.

– Не то, что другие… которые не понимают? – улыбнулась Малевская и тут же, с загоревшимися глазами заметила: – Можно будет отправить заодно Никите Евсеевичу немного кислороду. Правда, Володька? Торпеда ведь пойдёт туда наполовину пустая! Он тогда сможет легко дождаться прихода торпеды за ним или бурильщиков.

– Ну да! Ну, конечно! – с восторгом согласился Володя, но Малевская, неожиданно рассердившись, оборвала его:

– Ну, довольно… Я и сама начинаю глупости говорить! Всё равно Цейтлин тебе не разрешит и будет, конечно, прав… Наверное, бурильщики работают теперь вовсю.

Цейтлин действительно страшно рассердился, когда Володя, запинаясь, стал ему рассказывать о своём проекте. Он на него даже накричал. При этом он так тяжело дышал, сопел, отдувался, что казалось – у репродуктора работает паровая машина. Малевская, огорченная не меньше, чем Володя, машинально поддакивала и грустно злорадствовала:

– Ну, конечно! Я же говорила…

Под конец, накричавшись, Цейтлин сказал Володе:

– Ты и думать, Володька, не смей об этом… Вот… – Он опять засопел, помолчал, очевидно, вытирая пот на лице и шее, и добавил: – Да… Ты об этом молчи… И никому не говори… Ишь ты, какой храбрый! Вот тут отец тебя встретит. Он тебе всыплет. Да… Ты лучше скажи: когда вы будете здесь, на поверхности?

Чуть не плача от досады и обиды, Володя ответил:

– Мы теперь идём по двенадцать метров… Я хотел… Я хотел поскорее, чтобы скорее вернуться…

– М-да, понимаю… Головёнка у тебя не глупая… Выходит, что торпеда будет здесь без малого через трое суток. Да обратно столько же.

– Обратно скорее, Илья Борисович, – с безнадёжностью в голосе заметил Володя. – Потому что торпеда пойдёт вниз и… и дорога будет мягкая…

– Верно. Что верно, то верно… Положим, двое суток. Значит, пять – пять с половиной суток… Постой, постой…

Из репродуктора послышались странное хрипение, кашель, всхлипывания: нельзя было понять, задыхается Цейтлин в припадке удушья или смеётся. Среди этой каши диких звуков до Володи донеслось:

– Володичка… можно скорей… Честное слово… Ведь можно направить торпеду в шахту! Вот здорово! Шахта-то ведь прошла уже на двести семьдесят метров в глубину! Это сбережёт торпеде в два конца сорок пять часов!