Читаем Победитель крыс полностью

Кончив осмотр, Борис толкнул внутреннюю дверь и очутился на кухне. Спиной к нему стояла длинная тощая женщина в черном платье и черном платке. Наклонившись, она чистила столовый остроконечный нож, втыкая его в щель между досками, из чего Борис умозаключил, что фундамент у дома земляной и доски пола лежат прямо на земле. Вытащив нож из земли, женщина долго рассматривала его, то поднося к самому лицу, то отставляя на расстояние вытянутой руки. Потом снова склонилась и, резко дергая острыми, вылезающими из дырок платья локтями, еще несколько раз воткнула его в землю.

Кухня была совсем черной, закопченной, газовой плиты не было, но шумела печка, пыхала жаром, около нее лежали березовые чурки и мелко наломанные ветки и сучья. Почистив нож, женщина положила его на железной поддон у печки, открыла с трудом дверцу и сунула в докрасна раскаленное отверстие пару чурок и сучковатые обломки веток, снова прикрыла и заперла тяжелую чугунную печную дверцу, распрямилась, повернулась и увидела Бориса.

Борис тоже увидел ее сморщенное клыкастое лицо, выступающие челюсти, обтянутые сухой серой кожей, которая, казалось, если по ней провести рукой, должна шуршать, как высохшая бумага, белые лохмы, выбивавшиеся из-под черного платка, и сразу узнал в ней «старуху из магазина», как они называли ее с бабушкой Настей. Он вспомнил, как года два или три назад они — он и бабушка — зашли под вечер в полупустой уже магазин. Дальше воспоминание рисовало такую картину. Продавщица в белом халате кричит через весь зал кассирше:

— Клава! Последняя пачка халвы осталась! У кассы перед ними всего два человека.

— Возьмем, Борюшка, — говорит бабушка Настя, — халвы к чаю. И котлет десяток. Вот и ужин будет. Вы не за халвой стоите, товарищи? — обращается она к впереди стоящим. И, получив отрицательный ответ, тихо радуется.

В этот момент старуха в черном пальто и черном платке, из-под которого выбиваются белые лохмы, стоявшая доселе у входа, опираясь на посох, и слышавшая крик продавщицы и разговор бабушки Насти, спешит, припадая на одну ногу (а от удара этой ноги об пол раздается глухой стук, как от деревяшки) прямо к кассе, доставая на ходу из потертой сумки кожаный кошелечек, вскидывая на очередь бегающие, шныряющие, моргающие глазки. Секунда — и она уже у кассы; пока бабушка как всегда возится со своим кошельком, она сует руку с деньгами в окошечко и, хихикая, произносит:

— Мне добить только, три сорок, тут без сдачи, — и называет кассирше кондитерский отдел.

Кассирша протягивает ей чек, и она быстренько топ-топ к прилавку. Наконец и бабушка кладет на привинченную пластмассовую тарелочку деньги, говоря:

— Посчитайте за десяток котлет и в кондитерский пачку халвы.

Но уже продавщица снова кричит через весь зал:

— За халву больше не выбивай! Вся!..

Торжествующая старушонка с клюкой торопится мимо них к выходу с выхваченной из-под носа халвой, и бабушка Настя, забыв свою сдержанность, говорит ей громко, презрительно поджимая губы, что так не идет ее мягким расплывшимся чертам лица:

— Как же вам не стыдно так поступать!?

Старуха с клюкой, хромавшая к двери, поворачивает голову, глазки блестят, седые космы выбиваются из-под платка:

— Нисколечко не стыдно! Вот нисколечко! — и объясняет доверительно и по-детски: — Очень сладенького захотелось.

И дверь за ней захлопывается, а Борис с бабушкой чувствуют себя обиженными и сердитыми от бессилия что-либо изменить. И в случае каких-либо неприятностей бабушка с тех пор всегда поминала «старуху из магазина».

Это как раз и была она, с набрякшими глазами, подленькой улыбочкой на узеньких губах и обтянутыми бумажной кожей скулами. Она, видимо, тоже узнала его, потому что вдруг захихикала навстречу ему:

— Очень сладенького тогда захотелось. Очень.

Говоря, она так изгибала спину, что смотрела на Бориса как бы снизу вверх.