— Какой Кузнецов?

— Не помнишь? Ну врач-то…

— А, врач!..

— Все в порядке. Твоими молитвами в Афганистан едет…

— Ну, здорово! Значит, батя замолвил словечко.

— Спасибо ему скажи.

— Скажу, — кивнул Сергей. — Только не сегодня. Он сейчас в Кабуле.

Гератские писцы

Красный свет упорно не желал меняться на зеленый. Скопившиеся у перекрестка машины отчаянно сигналили. Их дружный вой не вызывал ни малейшего беспокойства регулировщика.

КАБУЛ, ИЮЛЬ 1979 г

Когда гудки стихали, откуда-то доносился голос муэдзина, призывавшего правоверных на второй намаз.

Генерал-лейтенант Астафьев, направленец ГОУ Генштаба, сидел на заднем сиденье второй из двух черных посольских «Волг» рядом с генерал-полковником Огневым, Главным военным советником в Афганистане, и смотрел в окно.

Ему не часто доводилось просто так посмотреть в окно. В Кабуле он бывал раза четыре в году, но всегда в спешке, под грузом множества неотложных дел. Возвращался в Москву и жалел, что опять не увидел, как живут в Кабуле нормальные люди.

А сейчас он смотрел в окно и видел эту жизнь.

Сутулый старик пронес охапку желтых веников. Навстречу ему два мальчика катили тележку с луком.

У пристенка чайханы расположился чтец Корана — кори-хон. Заунывное пение иногда вознаграждалось мелкими монетами, блестевшими на расстеленном платке.

Недалеко от кори-хона мальчишка лет шести, щеря редкие зубы, яростно брызгал на асфальт водой из поломанного пластмассового ведра, порождая временами небольшую красивую радугу. Но кори-хон не радовался ей, а, напротив, ежился, посматривая в сторону мальчишки неодобрительно и даже с опаской.

Вот прошагал, как будто маршируя, мрачного вида темнолицый хазареец… Кажется у Ханыкова[4] сообщено?.. да, точно — у Ханыкова!.. Хазарейцы — выходцы из узбекского племени барлас, давшего миру Тамерлана. Великий завоеватель зачем-то послал сюда тысячу своих соплеменников: отсюда и название, ведь «хазара» — это и есть тысяча. С той поры они полностью утратили прежний язык, но сохранили монголоидный облик… А вот, резко выделяясь в толпе, прошли два опрятных сикха, выходца из Индии, с одинаково причесанными иссиня-черными бородами и чалмами из блестящей яркой ткани: у одного красная, у другого — синяя.

О других ничего определенного сразу не скажешь. Кто они — пуштуны? А если да, то какого рода — сафи или моманд? шинвари или африди? или еще из какого-то из тех восьмидесяти или девяноста племен, что населяют страну? Или, может быть, таджики или узбеки, которых здесь тоже хватает? Чараймаки? Нуристанцы? Вот уж верно — котел народов!..

Возмущаясь задержкой, разнотонно сигналили грузовики и автобусы, обвешанные гроздьями пассажиров. Кто не ехал в них, тот шел пешком, катил на велосипеде, гнал мулов и ослов, груженных вязанками хвороста…

Но вот полицейский встал по стойке смирно и приветственно поднял жезл.

На перекресток наконец-то выползла медленная — по скорости шагавших людей — процессия.

Впереди шли два одетых в европейские костюмы музыканта. Они приплясывали в такт гудящим в руках бубнам. За ними следовал человек в красном халате. Он очень громко и настойчиво кричал, призывно размахивая руками и обращаясь то направо, то налево, где по сторонам улицы двигалась небольшая толпа зевак и ротозеев, с готовностью отвечавшая ему похожими выкриками. Следом за дойристами и крикуном ехал грузовик. Передний борт грузовика украшали большие, в рост человека, портреты В. И. Ленина и Генерального секретаря народно-демократической партии Афганистана Нур Мухаммеда Тараки. Разноцветные гирлянды живых цветов свисали с бортов, с капота и почти закрывали лобовое стекло, за которым маячило совершенно равнодушное и усталое лицо шофера. Люди, набившиеся в кузов, скандировали в такт человеку, шагавшему впереди.

За грузовиком следовала небольшая пестрая колонна, над которой колыхались транспаранты и портреты Тараки. Демонстранты тоже неумолчно галдели, а то еще начинали что-то выкрикивать хором.

— Великий Тараки… Мудрый Тараки, — пробормотал Астафьев, машинально переводя лозунги и так же машинально вспоминая: пуштун, племя гильзай, клан тарак, ветвь буран. — Да здравствует вождь афганского народа Тараки!.. Благодетель народа Тараки!..

Огнев вздохнул и невесело усмехнулся.

— Пытались повлиять. Мол, дорогой Нур Мухаммед, не умерить ли славословия? А что, говорит, я могу сделать, если народ меня любит?!

Астафьев тоже вздохнул.

— Понятное дело. Мы это уже проходили…

«Да и проходим», — хотелось ему добавить, но он, разумеется, сдержался — слишком уж неподходящая компания для подобных замечаний.

Наконец перекресток освободился, и пробка начала рассасываться.

Минут через десять, пробравшись узкой улочкой, с обеих сторон сдавленной глинобитными дувалами, из-за которых виднелись ветви урючин и яблонь, «Волги» миновали несколько значительных каменных зданий и подъехали к воротам дворца Арк — резиденции Тараки, именуемой «Домом народов».