Джессика Калвер, весьма известная романистка. Прожив вместе десять лет, они расстались, поскольку Майрону хотелось определенности в отношениях. Он хотел жениться на ней, обзавестись детьми, а у Джессики такое идиллическое следование общепринятым нормам вызывало усмешку. Во всяком случае, так она сказала Майрону.

Вскоре после их разрыва мы с Майроном увидели в «Нью-Йорк таймс» объявление о предстоящей свадьбе. Джессика Калвер вышла замуж за Стоуна Нормана, финансового магната с Уолл-стрит. С тех пор я ее не видел, не слышал и не думал о ней.

– Ну и сюрприз, – говорю я.

– Ага.

– Догадываюсь, что у вас с Роком не все по высшему разряду.

Я, будто подросток, намеренно перевираю имя ее мужа[18], но уж как сказано, так сказано.

Джессика улыбается. Улыбка у нее головокружительно красивая, но никаких ощущений, кроме зрительных, у меня не вызывает. Я помню, как от этой улыбки бедняга Майрон падал на колени.

– Рада тебя видеть, Вин.

– Да неужели? – склоняю я голову набок.

– Я серьезно.

Так проходит еще несколько минут.

– Ну что, займемся этим… или чем?

Глава 11

Ответ складывается в пользу «или чем».

В течение следующего часа мы с Джессикой просто лежим на кровати и разговариваем. Не спрашивайте меня о причинах, но кончается тем, что я рассказываю ей про Рая Стросса, похищенную картину Вермеера и все остальное. Пока я говорю, она пристально смотрит на меня и с интересом слушает. Все годы, пока Джессика и Майрон жили вместе, я сознавал: она очень привлекательная женщина, с которой легко замутить секс. Но таких женщин полным-полно. Я лишь не понимал желания Майрона ограничиться одной женщиной, выносить все скачки ее настроения и терпеть устраиваемые ею сцены. Сейчас, когда она лежит рядом и пристально смотрит на меня, возможно, во мне появляется слабый огонек влечения к ней.

Я обрываю рассказ и говорю ей об этом.

– Ты меня ненавидел, – заявляет Джессика.

– Нет.

– Ты воспринимал нас как соперников.

– Тебя и себя?

– Да.

– Соперников в чем?

– Во внимании Майрона, в чем же еще.

Джессика меняет позу. Она по-прежнему одета. Я остаюсь в халате.

– А я ведь написала для «Нью-Йоркера» документальный роман о «Шестерке с Джейн-стрит».

– Когда?

– Под годовщину нападения. Не то двадцатую, не то двадцать пятую, сейчас уже не помню. Наверное, в Интернете он есть. – Она закидывает волосы за уши. – Материал меня просто заворожил.

– Чем?

– Да ведь это целый шквал трагедий в стиле «что, если». Первоначально шестерка собиралась атаковать другое помещение, где ОСОДВ устраивала солдатские танцульки, но Стросс загремел в больницу с аппендицитом. А если бы не загремел? Кто-то из шестерки простудился и угрожал вообще не прийти. Что, если бы они действительно не пришли? Они ведь были всего-навсего зелеными, обдолбанными парнями и девицами, желавшими совершить хороший поступок. Они не собирались причинять людям зла. И еще одно «что, если». Что, если вторая бутылка с «коктейлем Молотова» не улетела бы в сторону?

Ее рассуждения меня не впечатляют.

– В жизни все строится на «что, если».

– Верно. Можно задать тебе вопрос? – (Я молча жду.) – Почему Майрон тебе не помогает? Ты же всегда был для него как доктор Ватсон для Шерлока…

– Он занят.

– Со своей новой женой?

Я не считаю правильным говорить с ней о Майроне.

Джессика садится на кровать:

– Ты сказал, что тебе надо посмотреть документальный фильм о «Шестерке с Джейн-стрит».

– Да.

– Давай посмотрим вместе. Может, какие-то соображения появятся.

Джессика лежит на правой стороне кровати. Я занимаю левую. Между нами узкое пространство, куда я ставлю ноутбук. Джессика надевает очки и выключает настольную лампу. Я нажимаю на кнопку воспроизведения. Мы начинаем смотреть документальный фильм в обстановке удивительно комфортной тишины. Я ощущаю в этом странность. Джессика для меня всегда была докучливым и несговорчивым продолжением Майрона. Я не воспринимал ее как самостоятельную личность. Видеть ее, ощущать ее присутствие вне связи с Майроном… это вызывает у меня не самые приятные чувства, причем уютная обстановка их только обостряет. Впервые я вижу в ней личность, а не просто горячую подружку Майрона.

Мне не разобраться в своих чувствах по этому поводу.

Фильм начинается с напоминания о том, что группа нападавших никогда не называла себя «Шестеркой с Джейн-стрит». Шестеро разномастных, не очень-то стыкующихся между собой студентов колледжей, раздробленная псевдогруппа, отколовшаяся не то от «Синоптиков», не то от «Студентов за демократическое общество». «Шестеркой с Джейн-стрит» окрестили их журналисты уже после того злосчастного вечера. Причина была проста: на знаменитой фотографии, сделанной в подвале дома на Джейн-стрит в Гринвич-Виллидже, их шестеро. «Не где-нибудь, а в этом темном, мрачном подвале, – рассказывает серьезный голос диктора за кадром, – они готовили самый смертельный из всех коктейлей – „коктейль Молотова“».

Дум, дум, дуууум.