Читаем Пловец Снов полностью

Итак, вот Горенов написал книгу… Не очередной детектив за деньги, но другую, настоящую. Автор не уверен, сможет ли она кого-то спасти, хотя он искренне вкладывал в текст надежду на это. Тем не менее надежда точно не оправдается, если «они» не станут её читать. Если они – довольно уже этих кавычек – не поверят, что новое сочинение вовсе не такое, как прежние. Всю свою прошлую жизнь, те шальные годы, когда он плодил детективы, Георгий мог теперь оправдать: они были нужны только для того, чтобы привлечь внимание к книге G. Но Орлова говорит, так не получится. Спасёт ли текст хотя бы своего автора?

Придётся сделать в рассуждениях шаг назад. Могущественной бескрайней глупости под силу разрушить мир, но может ли его сохранить не книга, а разум как таковой? Вообще, рационализм, философские доктрины и научные школы себя изрядно дискредитировали, однако касается ли это простейшего бытового ума, без которого никуда? Тех самых базовых соображений, заставляющих нас действовать осмысленно, завязывать шнурки и вовремя доливать бензин в бензобак. Тех, что удерживают человека от членовредительства, пробуждают заботу о себе и близких, заставляют думать о завтрашнем дне. Которые толкают мыть руки перед едой, чистить зубы перед сном и не пить прокисшее молоко. Впрочем, разум это, инстинкт или страх? Боязнь болезни, ущерба, неприятностей, одиночества? Георгий замедлил шаг и оглянулся. Снова канал Грибоедова, та же вода, но насколько иначе всё выглядит здесь.

Что-то зашевелилось внутри Горенова, он ощутил это едва ли не физически. Некто будто ответил ему согласием, но в чём состоял вопрос? Показалось, словно кивнул тот же, кто диктовал ему точки и буквы. Сразу стало заметно теплее.

Новое чувство уже плескалось в нём, как зачаток моря в банке из-под варенья. Такое необычное и манящее… Но можно ли плыть в том, что внутри?

Современность требует новых форм, новых идей и новых смыслов – нет ничего более традиционного и набившего оскомину, чем эта незатейливая последовательность слов, становившаяся лозунгом слишком для многих. Когда-то Герберт Уэллс наглядно и живо показал в «Войне миров», что любой момент истории может стать началом конца. Подобное ощущение было актуальным едва ли не всегда, но он оказался одним из первых, кто воплотил его так просто и точно, создав фантастические образы вторжения пришельцев. Делать подобное сейчас – полнейшее авторское самоубийство, хоть сюжет представляется не менее злободневным.

Метерлинк в пьесе «Слепые» изобразил трагическое положение человека зримо и без затей… Но что изменил этот текст? В любом случае подобная простота более невозможна и недопустима. Всё легкодоступное уже сделано и бессильно пылится позади. Сложное тоже.

Когда-то проблемы литературы пытались решать с помощью мегароманов и сверхкниг. Сейчас эти времена источают устойчивый аромат трогательной небылицы. Для достижения цели понадобился бы идеальный текст. Идеальный, опять-таки, без кавычек. Несущий отпечаток подлинного, безусловного совершенства. А дело в том, что Горенов не верил в возможность достижения такового в крупной форме. По его мнению, роман чисто теоретически нельзя написать начисто. Приложив усилия, есть шансы добиться блеска изложения на одной странице, но достигнуть того же на трёх оказывается уже более чем втрое сложнее. С ростом объёма текста трудность превращается в принципиальную невозможность, и дело вовсе не в нехватке усердия. По мнению Георгия, главная причина состоит в том, что сам автор находится в непрерывной творческой метаморфозе. Работая, он претерпевает личностные изменения. Одна страница пишется относительно недолго, и, грубо говоря, можно считать, что заканчивает её тот же человек, который и начинал. А вот большое произведение обязательно дописывает кто-то другой. О совершенстве вопрос стоять не может, коль скоро под сомнением даже цельность и авторство. В каком-то смысле каждый роман убивает своего создателя в том виде, в котором тот его придумал. Да, при этом текст создаёт нового человека, но это другое дело. Какое новорожденный субъект имеет отношение к замыслу? Он – его следствие, а не причина.

Крупное сочинение как бы всегда существует само по себе, а значит, его нельзя «нацелить», разрешить с его помощью вопрос и даже заложить смысл. Горенов знал, у литераторов считалось, будто чем дальше итоговый роман от первоначального замысла, тем лучше. Понять этого он не мог, но не сомневался, что совершенство возможно лишь в малой форме, а она не соответствовала масштабу проблемы, с которой он столкнулся.

Итак, крупный текст с позиций писателя навсегда остаётся черновиком. Несчастный может сколько угодно рихтовать его под себя, но произведение и автор будут разбегаться в разные стороны, словно одноимённые полюса магнита. Что толку спорить о том, кто реально бежит, а кто стоит на месте?! В конце концов всё относительно, сути дела это не меняет.