Читаем Плот 'Медузы' полностью

Будь мы в лесу, я, наверное, вцепился бы ему в глотку. Но мы находились в Люксембургском саду, у подножия памятника Анне Австрийской. Мы сидели в железных креслах. В этом было что-то неправдоподобное. У наших ног какой-то малыш тщетно пытался наполнить формочку песком и слепить пирожок. Я еще подумал: надо бы ему посоветовать сначала полить песок. Просто удивительно, какое множество мыслей одновременно копошится в голове, когда тебе кажется, что гнев вообще отбил у тебя способность соображать! Помню струйку фонтана, ветер отклонял ее к самому краю, она лилась прямо на паруса игрушечного кораблика, и я думал: "Она его потопит..." И в то же время я слышал, как говорю сквозь зубы, голосом, осипшим от сдержанной ярости: "Значит, это ты ее убийца!" Может, теперь он вцепится мне в глотку? Я этого хотел, я на это надеялся, мы подрались бы, как два дикаря, но он и пальцем не шевельнул, он просто сказал, не повышая тона: "Ты прекрасно знаешь, что ее убийца - ты".

"Вы _в самом деле_ обо всем этом забыли?" Меня взяло сомнение - слишком точные подробности! Он обернулся: "Что именно? Наш разговор?" Я подтвердила, он ответил медленно, задумчиво: "Я _в самом деле_ воображал, что забыл. Да, я так воображал". Это было слишком уклончиво, я заинтересовалась. "Такие вещи не "воображают". Постарайтесь формулировать точнее: вы _забыли_ или старались _не думать_? Он долго водил ногтем большого пальца по губам, выражение которых от меня ускользало. Потом ответил: "Забыл. Не саму сцену в Люксембургском саду. Но то, что тогда говорилось". Я начала было: "Но вы рассказываете так, будто..." Он перебил: "Знаю, так, будто помню каждое слово. И это правда: я все забыл и помню каждое слово. Понимайте как хотите".

И снова зашагал по комнате.

- Мало сказать - каждое слово. Я вижу Реми, как он обхватил руками колени, вижу его коротко остриженные ногти и как он раскачивается в кресле, пока спинка не уперлась в пьедестал памятника. На кончике моего ботинка засохло грязное пятно, мне все время хотелось его соскоблить, и в то же время я думал: "Почему я?" Я взвешивал слова Реми о том, что Балу убил я, - вместо того чтобы возмутиться, взвешивал это "я", точно монету, я говорил себе: "Постой, постой..." - и был холоден, холод проникал мне под кожу, а откуда-то из недр души рвался подавленный крик, и Реми сказал: "Что ты еще хочешь знать? Как мы поженились?" Я не спросил его об этом, но, конечно, догадаться было нетрудно. "О, я знаю всю вашу историю, продолжал он. - И что было у баронессы, и в Греции, она все мне рассказала, мы никогда ничего не скрывали друг от друга - можешь не краснеть, тут с самого начала вышла ошибка, она ошиблась на твой счет, и ты ошибся, как она, и я ошибся, как ты, мы все здорово ошиблись, нужна была война, оккупация, гигантская бойня и евреи, проданные Гитлеру, чтобы все мы наконец поменялись местами и каждый нашел свое. Теперь мы с тобой оба утвердились на своих местах, и, как видно, уже надолго. Только вот Бала погибла".

У меня больше не было никаких желаний. Не хотелось сердиться, не хотелось слушать. Но и уходить не хотелось. Я был, представьте себе, взволнован - не столько его словами, сколько тем, что мы сидим здесь вдвоем на железных креслах, как, бывало, мальчишками, когда мы спорили о мировых проблемах, начиная от пьес Расина и кончая ролями Берты Бови, и я кипятился, а потом сдавался. Помолчав немного, он сказал: "Ее отец негодяй. - И, заметив, что я обернулся к нему, добавил: - О, разумеется, это зависит от точки зрения. Вернее, от той социальной морали, которую исповедуешь. Если исходить из взглядов, которые в почете у семейства Провен и компании, твой Корнинский великий, благородный человек, вроде нашего деда, наших папаш и иже с ними. Да только теперь я смотрю на это по-другому. Знаю, знаю - ты скажешь, куда девалась моя пресловутая терпимость? На твой взгляд, я сильно изменился. Не так ли? А вот ты... Но не о тебе речь... Когда Бала пришла ко мне, я как раз уехал из Виши. Она была совершенно сломлена. Во-первых, конечно, из-за вашей истории - хотя прошло три года, но это подтачивало ее изнутри. Но главное, из-за отца. Видишь, я великодушен - я снимаю с тебя часть ответственности. История с шахтами в Анзене - ты, конечно, не знаешь, о чем речь, такие, как ты, никогда ни о чем не знают. Там была попытка забастовки, а потом расправа, казнь каждого десятого, как во времена Цезаря и легионеров. Каждого десятого расстреливали. И Корнинский от имени предпринимателей выразил благодарность оккупантам. Бала убежала из дому. Она явилась ко мне совершенно опустошенная. Я ее, можно сказать, приютил. Мы поженились, чтобы пресечь возможные пересуды. Напрасная предосторожность - через месяц мне пришлось бежать в маки. Кто-то донес. Я всегда подозревал Корнинского. Но он или не он, все равно дело кончилось бы этим - я хотел сохранить хоть каплю самоуважения, а при том, что творилось в стране, начиная с семьи Провенов, выбора у меня не было.