Читаем Плот 'Медузы' полностью

- Но я не пойму, о чем я должен вам рассказать. Моя жизнь - это моя работа. В остальном в ней нет ничего необычного.

- Еще бы. (Усмехается.) Это утверждают все. Итак, начнем?

Вздрогнул. Вытаращил глаза.

- Как? Сразу? С места в карьер?

- А почему бы и нет?

- Не знаю... Мне надо как-то подготовиться...

- Да ведь готовиться не к чему! Я не Великий Инквизитор! Повторяю: мы просто будем болтать, без заранее обдуманного плана. Вы расскажете только то, что вам захочется. То, что вам придет в голову, просто так, не принуждая себя...

- Но мне ничего не приходит в голову! Скажите по крайней мере, что вы хотите знать.

- Сама не знаю. Давайте для начала придерживаться хронологии. Так проще. Начнем с детства. У вас были братья, сестры?

- Нет. Только двоюродный брат. Больше никого.

- Он жил вместе в вами?

- Мой отец взял его к нам двухлетним ребенком, когда умерла его мать. Его собственный отец, брат моей матери, был капитаном дальнего плавания и, конечно, не мог сам воспитывать мальчика.

- Как его звали?

- Двоюродного брата? Реми Провен. Внук...

- Ах да!

- Простите, что вы сказали?

- Да нет, ничего. Я знаю - внук министра. И вы часто встречаетесь с ним?

- Нет. Мы в натянутых отношениях. Но откуда вы знаете?

- Это несущественно. А почему вы в натянутых отношениях?

Лицо его вдруг замкнулось. В голосе лед.

- Доктор, мы понапрасну теряем время. Здоровье моей жены не имеет никакого отношения к этой ссоре.

- Этого мы с вами не знаем, мэтр. Вам неприятно затрагивать эту тему, не так ли?

- Да.

- Быть может, вы сожалеете о разрыве?

- Я об этом не думаю. Но не сожалею.

- Однако вы любили кузена?

- Это было так давно... Право, доктор, неужели вы будете настаивать на этом вопросе?

- Говорю вам, мэтр, я знаю не больше вашего. Я только потому заинтересовалась, что у вас к этому разговору не лежит душа. Как видно, ссора оставила в вашей душе чувствительный рубец. А рубец - это всегда очень интересно. Не сердитесь, мэтр, если мне иной раз придется задеть вас за живое, потом вы убедитесь - это для пользы дела. Вы улыбаетесь отлично. Будем продолжать? Спасибо. К какому возрасту относятся ваши первые воспоминания?

- О, к очень раннему. У меня сохранились совершенно отчетливые воспоминания об очень раннем детстве.

- Что ж, мы этим воспользуемся. В ту пору вы еще дружили с вашим кузеном?

Ответил не сразу. Сначала его голубые глаза заволокла дымка воспоминаний - так бывает, когда взгляд обращается как бы внутрь себя. Я протянула ему ящичек - сигару?

- Сигары очень хорошие. Мне их присылают из Голландии.

- Если позволите, я предпочитаю свою трубку.

Интересно наблюдать, как он ее набивает, заталкивает табак мизинцем, а крошит пальцами другой руки - точно лапы паука расправляются с мушкой. Раскуривая трубку, начинает говорить. На лице задумчивая полуулыбка.

- Дружил ли я с Реми? (Пф-ф!..) Да, конечно, дружил. (Пф-ф...) Два сапога - пара. (Пф...) Шалуны - каких свет не видел... Мое самое раннее воспоминание? Пожалуй, история с китайской вазой. Это была громадная ваза, в ней росла пальма. Стояла она довольно неустойчиво на трехногом столике. Мы привязали один конец веревки к пальме, а другой к гвоздю в стене, я вскарабкался на стул, и мы пустили по веревке от гвоздя к вазе пряжку от ремня. Нам хотелось изобразить захватывающий аттракцион, который мы видели на ярмарке в Данфере. Там была натянута стальная проволока, и по ней можно было скользить с невероятной скоростью, держась за два кольца, укрепленных на роликах. Родители нам запрещали это развлечение - слишком опасно (кстати, позже его запретила и полиция). И вот мы воображали, что скользящая пряжка - это мы сами. Но замена была слишком жалка, чтобы долго питать детское воображение. И Реми пришло в голову подвесить к веревке своего Полишинеля. Полишинель был почти с меня ростом, и едва он повис на веревке, как ваза с пальмой зашаталась. Бедняга Реми! Я как сейчас вижу: расставив руки, он в отчаянии пытается удержать фарфоровую махину в три раза больше его самого. И вот ваза с оглушительным грохотом рухнула на пол, земля рассыпалась. Мы ревем, вопим от ужаса - я стоя на стуле, Реми среди осколков вазы, - а мои перепуганные родители кричат из-за двери: "Что? Что случилось" - не решаясь войти из страха, что мы погребены под обломками упавшего шкафа.

- Представляю, как они обрадовались потом. Вас не наказали?

- В тот раз - не помню. Но если наказали, нахлобучку, как всегда, получил я один.

- Почему "как всегда"?

- Потому что Реми следовал в жизни золотому правилу: "Никаких неприятностей". При первом признаке тревоги он забивался под кресло или под диван и оттуда наблюдал за развитием событий.

- А вы?..

- А я - я встречал их лицом к лицу. Мне было всего три года, а Реми пять, и я был от горшка два вершка, но именно я шел навстречу опасности. Видно, я от рождения был бунтарем. (Усмехается.)

- И подзатыльники доставались вам?

- Само собой, кто бы ни провинился. А я думал об одном: как отомстить за несправедливость.

- Кому? Реми?