Читаем Плоть полностью

Я смотрел, как она медленно и тяжело движется по холлу, и вдруг мне пришло в голову, что некоторым людям, намного больше, чем другим, нужно открывать в себе другого человека. Я стал думать, каково это иметь на себе столько плоти, быть таким тяжелым и тучным. Я нашел, что мне трудно это представить, несмотря на то что я и на самом деле стал толще, чем мне хотелось бы признать. Я расстегнул рубашку и пощупал тонкие валики жира, выступавшие над ремнем. Как ни странно, это подействовало отрезвляюще. Но у меня все же не было брюха, которое бы впереди меня входило в дверь. Но все же каково это, когда жир висит огромными подушками со всех сторон? Делает ли это человека уверенным в себе или, наоборот, подавляет? Каково сидеть в кресле кинозала и чувствовать, как подлокотники сжимают тебя, словно щипцами? Каково это, покупая полкило мороженого, ловить на себе неодобрительный взгляд стоящей рядом дамы? Или избыток плоти защищает, отгораживает от остального мира?

— Я отвратительно себя чувствовала до встречи с Максом, — сказала однажды Холли. — Разве вы не знаете, что все большие женщины так себя чувствуют?

Но кто в этом виноват? Все, подумалось мне. Или почти все.

Большинство литературных героинь после Молль Флендерс были стройными и гибкими. Мадам Бовари не сидела на диете. Героини Бронте, на свое счастье, были туберкулезницами. Я собрал книги, выключил свет и вышел из пустой аудитории. Небо было по-прежнему серым, дождь лил не переставая.

В тот день я сидел за компьютером и, вяло постукивая по клавишам, пытался печатным словом обойти критически непечатную проблему. Я все еще работал над синекдохой Джойса и никак не мог закончить, потому что безнадежно увяз в замене целого его частью. Суть моей работы заключалась в том, чтобы выявить определенный литературный прием и проанализировать мотив его использования. С какой целью называют человека или предмет частью, вырванной из целого? Ну, во-первых, как нечто противоположное персонификации. Я записал эту мысль. Хвастливый пастух похваляется семью девственностями; преступный авторитет делает смотр нанятым им стволам. Если обратиться к эпической поэзии, то можно сказать, что частью пользовались для того, чтобы подчеркнуть величие целого, намекнуть на это непостижимое величие: сорок судов на гребне высокого моря. Здесь я снова уткнулся в метонимию, так как часть просто вела к другой части. Я подумал о частях Молли Блум — теперь у меня появилась-таки полная героиня. Пухлая рука вела прямиком к пышной груди. Браво, Джойс.

Я встал, чтобы налить себе еще чашку кофе. Был ли вопрос «Хотите еще чашку?» синекдохой или метонимией? На самом деле ведь я хочу кофе, а не чашку. Сьюзен бы сказала, что я становлюсь чересчур академичным. Я отхлебнул кофе, уставился на экран и решил, что мне пора сделать перерыв. Дождь продолжался, время шло к трем. Внезапно я подумал, что делает Макс для зарядки — едет на велосипеде, увертываясь от капель дождя?

Макс был нашим соседом вот уже несколько месяцев, но у меня так и не было случая нанести ему визит. Он не приглашал к себе и вообще казался человеком, считавшим такие приглашения нарушением приличий. Но нет ведь такого закона, который запрещал бы мне постучать в его дверь. Я сообщу ему о велосипедной гонке — это послужит мне оправданием. Да и дома ли он в такое время? Я прислушался к колебаниям стенки моего кабинета: за стеной не было слышно никаких акустических признаков жизни, если не считать приглушенного жужжания, словно какой-то великан крутил прялку в запертом чулане. Наверное, Макс забыл выключить какой-нибудь прибор. Или, может быть, это пришельцы с планеты крягушек.

Тем временем звук усилился настолько, что начал дрожать пол. «Карриер и Айвис» вдруг грохнулась на пол. Стекло разлетелось вдребезги и рассыпалось по полу. Я бросился за метлой и совком. Вибрация прекратилась, но, когда я вернулся, она возобновилась, правда, на этот раз приглушенно и отдаленно. Пока я убирал осколки, стараясь не порезаться об их острые края, гвоздь, на котором висела гравюра, выскользнул из стены и со стуком упал в совок. Милое и остроумное завершение состоявшегося разговора.

Я взял выпавший гвоздь и машинально вставил его в отверстие. Надо просто выбраться из дома и отнести сцену катания на санях в ближайшую багетную мастерскую. Если же эстамп безнадежно испорчен — не прорезана ли бумага посреди заснеженного поля? — то я просто найду еще какую-нибудь вещицу, чтобы повесить ее на это место. Но гвоздь, проволочный штифт длиной три дюйма, проскользнул в дыру без остатка. Это показалось мне странным. Только ради экспериментального любопытства я разогнул скрепку и засунул ее в отверстие вслед за гвоздем.