Читаем Плохие кошки полностью

Наконец Маша смирилась, но, попробовав вернуться к привычной жизни, поняла, что не может не только заставить себя выйти из квартиры, но и не может в принципе вести себя как раньше. Пусть Котик игнорировал ее, пусть пропала с самого видного места его прекрасная щетка, а значит… При этой мысли Маша обычно начинала плакать, часами просиживая на кровати в ожидании еле слышных шажков в коридоре. Она все так же продолжала встречать своего спасителя, как встречала бы властелина мира, — собственно, это был единственный момент в течение всего дня, который имел для нее смысл, все остальное время она просто его ждала…

А еще через неделю за ней пришли.

Было глупо надеяться, что можно так долго не появляться в казармах, наивно рассчитывать, что раз уж ротный знал, на что отправил ее, то, может, и закроет глаза. Двое рослых Соратников открыли дверь своими ключами, гулко прошли — один сначала на кухню, другой сразу к ней в спальню. Они выдернули ее из теплого сна, приказали расписаться на бланке с вмененным приговором и с привычной жесткостью дали ей пять минут на сбор вещей. «Только самое необходимое, остальное оставьте, все равно отберут. Мы будем ждать за дверью», — сказал ей тот, что повыше.

Маша металась по комнате, хватаясь за какие-то бессмысленные уже вещи, откладывая их, а в голове крутилась только одна холодная мысль: «Как же так? Почему так, что делать?». А потом ее рука ухватилась за что-то важное, и суета ушла. Маша стояла перед подоконником и держала в руке широкую кожаную полоску с застежкой, кольцом и тонкой тяжелой цепочкой, струящейся вниз. На подоконнике сидел Котик и смотрел прямо ей в глаза. Не отрываясь и совсем не угрожающе.

Через секунду Маша уже стояла перед ним на коленях, а руки судорожно нащупывали сзади на шее застежку найденного ошейника, а она все никак не находилась, потом наконец щелкнуло, и вдруг стало спокойно и тихо. Котик спрыгнул с подоконника, подхватил в зубы петлю на другом конце цепочки и потянул Машу за собой, в дальний угол комнаты, который она почему-то все никак не могла увидеть. Она шла за ним, и с каждым шагом окружающий ее мир становился все менее и менее значимым, пока наконец не прекратился вообще.

Ни знакомые, ни друзья Машу больше не видели. Поговаривали, что ее расстреляли за убийство какого-то важного Соратника, но поскольку спросить об этом никто так и не собрался, правда ли это, никто никогда не узнал. А потом о Маше просто забыли.

Нет слов, просто нет слов. Как она могла выпустить кота?

Она выпустила кота, случайно замешкавшись в коридоре: одна из огромных, несуразных стеклянных бутылок с гранатовым соком вдруг начала выскальзывать из ладони, стремиться к твердому разрушающему кафелю пола, она присела и схватилась за бутылку обеими руками — стекло было холодным, каким-то почти жидким, практически кровавым. Она так сидела минуты полторы, оцепенев, будто удивляясь случившемуся чуду — не разбилась, не превратилась в дождь из колюще-режущих гранатов, а потом обернулась и заметила, что дверь открыта и кот в нее уже ушел.

Тогда муж и мама вышли на улицу, чтобы поймать кота, а она сидела на кухне и плакала: кот совсем один, маленький серый комочек, пять килограмм паники и неживого, напуганного веса, топает тонкими лапками по льдинкам, и сердце холодеет: его — от пронизывающего холода, ее — от ужаса.

— Как ты могла выпустить кота? — злым, леденящим душу голосом спросил муж, забежав в дом; он запыхался, его шапка стала ярко-красной, как фонарь, под ней лица было уже не разглядеть, вся его голова вообще пылала как факел. — Посмотри на себя, ты тут сидишь в тепле и куришь, — она посмотрела на свои пальцы и с ужасом отметила, что сжимает дымящуюся сигарету. Как успела вообще, когда? — А он, наш маленький, наверное, уже перешел дорогу, и его там сбил трамвай!

— Спасибо, у нас в городе нет трамваев, — ответила она.

И тогда муж начал страшно кричать:

— У нас в городе теперь есть что угодно, потому что, допуская недопустимые вещи, ты умножаешь количество недопустимых вещей и явлений в мире вообще!