Читаем Плоды земли полностью

– Вот тебе для начала! – сказала она и швырнула на стол серебряное кольцо.

– Так, а другое? – спросил он, подождав с минуту.

– А, если ты хочешь отобрать у меня свои кольца, можешь получить, – сказала она и стала снимать золотое кольцо.

– Не уважаю твой характер! – заявил он и ушел. И, разумеется, спустя некоторое время она опять надела оба кольца.

В конце концов ее переставало смущать даже и то, что он высказывал подозрения относительно смерти ребенка. Наоборот, она только посмеивалась и становилась задиристей. Она не то чтобы прямо сознавалась, а говорила:

– Ну, что ж! А если б я даже и задушила его? Ты живешь в глуши и ничего не знаешь о том, что творится в других местах.

Когда они однажды обсуждали этот вопрос, ей, видимо, захотелось заставить его понять, насколько преувеличенно серьезно он относится к этому, сама она придавала детоубийству не больше значения, чем оно того стоило. Она знала двух девушек в Бергене, которые убили своих детей. Одна попала на несколько месяцев в тюрьму, потому что была глупа и не убила ребенка, а положила на улице, где он и замерз. Другую же оправдали.

– Нет, закон теперь вовсе не так бесчеловечно строг, как раньше, – сказала Барбара. – А кроме того, это вовсе не всегда выплывет наружу. Одна девушка, служившая в бергенской гостинице, убила двоих детей, она была из Христиании и ходила в шляпке, да еще с перьями. За последнего ребенка ее посадили на три месяца, а про первого так ничего и не открылось, – рассказывала Барбара.

Аксель слушал и начинал все больше и больше ее бояться. Он пытался понять, разобраться хоть немножко в этом мраке, но, в сущности, это чересчур серьезно. Со всей своей банальной испорченностью она не стоила ни одной серьезной мысли. Ведь для нее детоубийство было лишено всякой идеи, всякой необычайности, в ней просто сказывались вся моральная нечистоплотность и распущенность, которых можно ожидать от прислуги. Это и обнаружилось в последующие дни: ни одного часа раздумья, она была ровна и естественна, такая же, как прежде, неизменно полна безразличного вздора, до мозга костей – прислуга.

– Надо мне поехать полечить зубы, – говорила она, – и потом мне непременно нужно купить сак.

Сак – это короткое пальто чуть-чуть ниже талии, бывшее в моде несколько лет тому назад. Барбара желала иметь сак.

Если она принимала все с таким откровенным хладнокровием, что же оставалось Акселю, как не успокоиться в свою очередь? Впрочем, он не всегда подозревал ее, и сама она ни в чем не сознавалась, напротив, каждый раз отрицала всякую вину, без гнева, без упрямства, но с дьявольским самообладанием – как прислуга отрицает, что разбила тарелку, хотя в действительности это так и было. Прошло недели две, и Аксель все-таки не выдержал. Однажды он остановился внезапно посреди комнаты, и его точно осенило откровение:

– Да господи боже мой, ведь все же видели ее положение, видели, что она беременна, вот-вот родит, а теперь она опять похудела – где же ребенок? А если все придут искать? Когда-нибудь спросят же объяснение! Ведь если ничего не было плохого, так гораздо проще было бы похоронить ребенка на кладбище. Тогда он не лежал бы в кустах, не было бы в «Лунном»…

– Нет. Я только попала бы в переплет, – сказала Барбара. – Ребенка стали бы вскрывать и учинили бы допрос. Этого я вовсе не желала.

– Только бы потом не вышло хуже, – возразил Аксель. Барбара весело спросила:

– Чего ты все ходишь и думаешь? Пусть себе лежит в кустах! – Она даже улыбнулась и прибавила: – Уж не думаешь ли ты, что он начнет ходить за тобой? Ты только молчи и никому не разболтай.

– Ну, что ты!

– Не утопила же я ребенка! Он сам захлебнулся в воде, когда я упала. Просто удивительно, чего только ты не выдумаешь! А кроме того, это не узнается, – сказала она.

– Насчет Ингер из Селланро, говорят, узналось же, – возразил Аксель.

Барбара подумала:

– Мне все равно! – сказала она. – Закон нынче изменился, если бы ты читал газеты, ты бы сам увидел. Столько женщин родят детей и убивают их, и ничего им за это не бывает.

Барбара откровенно объясняет ему все, обнаруживая большую широту взглядов, недаром она побывала в свете, много видала и слыхала, многому научилась, она была гораздо развитие его. У нее было три главных аргумента, которые она постоянно приводила: во-первых, она этого не делала. Во-вторых, вовсе не так страшно, если она и сделала. А в-третьих – ничего не узнается.

– По-моему, все узнается, – возразил он.

– Хм… нет, совсем не все! – И для того ли, чтоб ошеломить его, или подбодрить, или же просто из тщеславия, хвастовства она бросила в него словно разорвавшейся бомбой:

– Да я сама сделала одну вещь, которая так и не узналась.

– Ты? – недоверчиво протянул он. – Что же ты сделала?

– Что же я сделала? Я убила!

Может быть, она не рассчитывала зайти так далеко, теперь приходилось идти дальше, ведь он сидел и смотрел на нее, вытаращив глаза. О, это была даже не огромная и непобедимая наглость, а просто озорство, бравада. Ей захотелось поразить его, оставить слово за собой: