Читаем Плоды земли полностью

Олина начинает расхваливать мальчиков, как они выросли, какие стали хорошенькие, Исаака, который распахал столько земли и опять как будто что-то строит – просто чудеса, другого такого двора и не найти! Скажи ты мне, что это такое он строит?

– Этого я тебе не могу сказать, спроси у него самого.

– Нет, – сказала Олина, – это мне неудобно. Я только хотела посмотреть, как вы все здесь поживаете, потому что это для меня большая радость и облегчение. Ну, про Златорожку я не стану и спрашивать и поминать, она попала куда следовало!

Проходит некоторое время в дружной болтовне, и Ингер уже не так сердита. Когда часы на стене отбивают свои гулкие удары, у Олины на глазах выступают слезы, она никогда в жизни не слышала такого боя – чисто орган в церкви! Ингер снова преисполняется щедростью и великодушием к своей бедной родственнице и говорит:

– Пойдем в клеть, я покажу тебе свою тканину! – Олина остается весь день.

Она разговаривает с Исааком и расхваливает все его дела.

– Я слыхала, что ты откупил по миле во все стороны, неужто нельзя было взять задаром? Кто это тебе позавидовал?

Исаак слышит похвалы, которых ему так недоставало, и опять чувствует себя человеком:

– Я откупил у правительства, – отвечает он.

– Ну да, ну да, только оно могло бы не обдирать тебя так, это самое правительство! Что это ты строишь?

– Не знаю. Так, пустяки.

– И все-то ты строишь! У тебя крашеные двери и часы с боем на стене, должно быть, строишь чистую избу?

– Будет тебе врать! – отвечает Исаак. Но он польщен и говорит Ингер: – Сварила бы ты кашки на кислом молоке для гостьи.

– Нету, – отвечает Ингер, – я только что сбила масло.

– Я не вру, я женщина простая и только так спрашиваю, – спешит ответить Олина. – Ну если это не чистая изба, тогда это огромный амбар для всего твоего добра. У тебя и поля и луга, и все у тебя, чисто в Библии, течет молоком и медом.

Исаак спрашивает:

– А каковы виды на урожай в наших местах?

– Да ничего себе. Если Господь не спалит его и нынче, прости мои согрешенья! Все в Его воле и власти. Но такого замечательного урожая, как у вас здесь, в наших местах нигде и в помине нет, куда там!

Ингер расспрашивает про других своих родных, в особенности про дядю Сиверта, окружного казначея, он гордость семьи, у него и сети, и неводы, он уж и сам не знает, что ему делать со всем своим богатством. Во время этого разговора Исаак отходит все дальше на задний план, и его новые строительные затеи забываются. И вот он говорит наконец:

– Ну, уж раз тебе непременно хочется знать, Олина, так я пытаюсь построить небольшой овин с молотильным током.

– Так я и думала! – отвечает Олина. – Люди, которые настоящие, всегда обдумывают все и наперед, и назад и все держат в голове. Речь, понятно, не о горшке и не о кружке, которые не ты выдумал. Так ты говоришь – овин с током?

Исаак – взрослый ребенок, он не выдерживает лести Олины и попадается на удочку.

– Что касаемо до нового строения, то в нем будет ток, так я себе наметил в мыслях, – говорит он.

– Ток! – восторженно произносит Олина и качает головой.

– На что же нам ячмень в поле, когда его нельзя обмолотить?

– Вот это самое и я говорю: ты все обмозговываешь у себя в голове.

Ингер снова нахмурилась, беседа между мужем и гостьей, видимо, раздражает ее, она неожиданно говорит:

– Каши на кислом молоке! Где же я тебе возьму кислого молока? Уж не в речке ли?

Олина чует опасность:

– Ингер, дорогая, господь с тобой, о чем ты говоришь? Не говори ты о каше на кислом молоке и не поминай про нее! Это мне-то, которая побирается по дворам!

Исаак сидит некоторое время молча, потом говорит:

– Нет, что же это я расселся, когда мне надо ломать камни для стены!

– Да уж, немало камней надо на такую стену!

– Камней-то? – отвечает Исаак. – Да сколько ни таскай, все словно мало!

По уходе Исаака между обеими женщинами воцаряется больше согласия, у них столько разговоров о деревенских делах, часы бегут. Вечером Олине показывают, как разрослось стадо, три коровы с быком, да два теленка, да множество коз и овец.

– Когда же этому конец? – вопрошает Олина, возводя глаза к небу.

Она остается ночевать.

Но на следующий день уходит. Ей опять дают с собой узелок, и, так как Исаак работает на каменоломне, она делает небольшой крюк, чтоб не попасться ему на глаза.

Через два часа Олина возвращается в усадьбу, входит в горницу и говорит:

– Где Исаак?

Ингер стоит и стирает. Она знает, что Олина должна была пройти мимо Исаака и детей, которые находятся в каменоломне, и сейчас же чует беду:

– Исаак? На что тебе Исаак?

– На что! Да ведь я с ним не попрощалась. – Молчание. Олина вдруг опускается на скамью, словно ноги не хотят держать ее. Всем своим видом, особенно своим полуобморочным состоянием, она точно умышленно говорит о чем-то необычайном.

Ингер не в силах больше сдерживаться, лицо ее полно бешенства и страха, она говорит:

– Ос-Андерс принес мне от тебя поклон. Нечего сказать, хороший поклон!

– А что?

– Зайца.

– Что ты говоришь? – с удивительной кротостью спрашивает Олина.

– Не смей отпираться! – кричит Ингер, дико сверкая глазами. – Я заткну тебе глотку вальком! Вот тебе!