Читаем Плюшевый мишка полностью

А с инспектором полиции он встречался всего однажды, года три-четыре назад, по поводу кражи — не из палаты, а из хозяйственного помещения.

Недавно он наткнулся на него снова — утром, в кабинете мадмуазель Роман, которой инспектор показывал фотографию.

Испугалась ли секретарша, что он ворвется в кабинет и начнет выяснять, что произошло? Но он этого не сделал, а покорно направился к лифту.

И только в полдень, когда они садились в машину, он спросил:

— Это она?

— Да.

— Она умерла?

— Да.

— Отчего?

— Утонула в Сене.

В тот день если он и заглянул в комнату Давида, то не посмел прикоснуться к плюшевому мишке, а только смотрел на него издали красными глазами — красными не столько от слез, сколько оттого, что он выпил слишком много коньяка.

На следующий день он уединился, чтобы прочесть газету, и сразу нашел, что искал. Фотография для документа была скверная, девушка вышла на ней чуть ли не уродкой.

Звали ее Эммой. Фамилии он не запомнил, что-то немецкое с окончанием на «айн».

Ее вытащили у Сюренской плотины. И хотя тело пробыло в воде много дней, полицейский врач определил, что она была на четвертом или пятом месяце беременности.

Газета сообщала, что по приезде в Париж в возрасте восемнадцати лет девушка устроилась на работу в больницу — в какую не было сказано — и затем поступила работать на кухню в ресторане на площади Бастилии.

Чтобы попасть из Отейя к перекрестку Пор-Рояля, все эти годы он выбирал разные дороги; иногда его вынуждали к этому ремонтные работы или вновь проложенные пути. Только тогда он вступал в контакт с улицей единственные для него моменты, когда он мог расслабиться, особенно с тех пор, как он перестал утруждать себя вождением машины.

Когда машина шла через мост Мирабо, он почти всегда наклонялся, чтобы рассмотреть караван барж и стоящие у причалов вдоль набережной суда. На улице Конвента он узнавал каждую лавочку, цвета фасадов, дома в два-три этажа, уцелевшие у подножия новых зданий, расчерченных пестрой рекламой.

Он все меньше ходил пешком. У него на это не оставалось времени. Он не мог припомнить, сколько лет не ездил в метро или на автобусе, и теперь терялся один в толпе, и это тревожило его.

Может быть, эльзасец в грубых башмаках, уходя с Липовой улицы, спустился в метро? Скорее, он из тех людей, что идут пешком через весь Париж, еле волоча ноги, останавливаясь, чтобы прочесть названия улиц, и его, наверное, тоже пугает движение толпы.

Он, наверное, идет куда глаза глядят, пережевывая свою навязчивую мысль. Кто он — брат Плюшевого Мишки? Или жених, оставленный ею на родине? Только что Шабо пытался найти сходство с нею в его лице и обнаружил, что не может вспомнить лица девушки.

Машина выехала на улицу Лекурб, которую он почему-то очень любил, поднялась к бульвару Мойпарнас, где он не преминул найти взглядом, на правой стороне, сквер Круазик — едва заметный провал в сплошном ряду домов.

Здесь он прожил долгие годы, лет двенадцать, на третьем этаже углового дома. Здесь родились Лиза и Элиана. Здесь он прибил у входа табличку со своим именем и профессией, и вон то окно светилось долгие ночи, когда он писал свою диссертацию.

Здесь он знал поистине каждую лавочку — мясную, молочную, будку сапожника, — знал не только с фасада, но изнутри, знал, чем они пахнут, потому что сам ходил туда за покупками, когда его жена оправлялась после родов или когда у них не было прислуги. Он каждый день останавливался у одного и того же табачного киоска, чтобы купить сигарет — тогда он курил гораздо больше, чем теперь, — опускал тысячи писем в почтовый ящик на столбе…

Обычно, когда они ехали, Вивиана никогда не обращалась к нему первая.

Конечно, она тоже предавалась своим мыслям. Замечала ли она, что с ним происходила некая перемена по мере того, как они приближались к Институту материнства, особенно когда оставался позади Монпарнасский вокзал?

Он надеялся, что эта перемена происходила незаметно, в его душе. Но если Вивиана что-то и замечала, то он был уверен, что она не понимала, в чем дело. Впрочем, здесь любой обманулся бы, он и сам долго пытался понять, откуда вдруг появляется в нем эта напряженность.

Разумеется, на Липовой улице он отвечал за жизнь и здоровье своих пациенток, отвечал даже за их настроение — ведь оно имело непосредственное влияние на успех и процветание клиники. Там он был хозяином, и это знал каждый. К нему относились с уважением, иные даже с подобострастием.

В огромных корпусах Института материнства в Пор-Рояле, куда он сейчас едет, у него иное положение: здесь он не просто профессор, но знаменитый профессор, а это понятие имеет точный смысл, оно налагает на него не только профессиональную, но и моральную, и даже интеллектуальную ответственность.

В этом он отдавал себе отчет и теперь, после одиннадцати лет преподавания, и каждый раз дрейфил, словно в первый день.