Читаем Пляшущий ангел полностью

Вошедший следом за Агафьей Алексеевной Грым тут же пояснил: – Бабушка, это я просто сегодня разгружаюсь: завтра с утреца у меня важная встреча – с моими бывшими коллегами по железному труду.

– Слава Всевышнему, хоть завтра пообщаешься с нормальными людьми…

– Ты считаешь, с нормальными?

– Да уж понормальней, чем твои депутаты-трутни!

Дмитрий ненадолго задумался. На этот мимолетный умственный труд его спровоцировала ассоциация: нечто подобное о его бывших коллегах-шоферах говорил ему Антон Лукавцев.

Как-то – еще в период своего слесарного прошлого – Дмитрий сказал Антону, что с удовольствием пристрелил бы большую половину своих коллег-рабочих. На что Лукавцев с полной серьезностью сказал ему: «Не стоит, Димка-бимка! Эти твои батоны, козлики, полторухи, бузуны необходимы человечеству. Они, конечно, гадкие индивиды, но они и не социопаты. Они необходимы социуму – как сорняки, с которыми познаешь цену простой травы и земли, когда выкорчевываешь их корни и обкалываешь об них руки!»

Подумав с полминуты, Грым решил, что и Лукавцев и бабушка Агафья в какой-то мере правы. Тут же в его притупленном сознании созрел не очень приятный для него вопрос: в какой мере они неправы? Этот вопрос созрел из ничего, и немного подпортил настроение Дмитрия, из-за чего был поставлен в разряд нетрезвых вопросов, засоряющих интеллект, и мгновенно забыт. Чтобы заглушить неприятное ощущение от этой неприятной деятельности своего подсознания, Грым прямо из горлышка бутылки выпил остатки из резной бутылки. Потом зашел в другую комнату, где находилась та самая цаца, вызвавшая бурную неприязнь его бабушки.

Девушка лежала на кровати, лениво поглаживая свесившейся рукой бахрому одеяла. Услышав скрип двери, она лениво перевернулась на спину и заунывным альтом проговорила: – Жаль, конечно, что здесь сходить некуда…

– Только вчера приехала, и уже скучно без кабачков и дискотек? – С неприязнью спросил Грым.

– Нет, просто как-то тоскливо.

– Тоскливо?.. Выйди в сад, прогуляйся. Или тебе это не катит?

Гламурная женщина на минуту задумалась. Потом с тоской промолвила: – Да. Я, видать, совсем испорченная. А мне всего лишь двадцать два годика…

– Так исправляйся, пока не постарела. – С улыбкой сказал Дмитрий. – Старость – не за горами. Мне вот всего тридцатничек, а я уже ощущаю себя старым.

– Ты и смотришься каким-то старым. – С невинной улыбкой сказала цаца, и, заметив, как блеклые глаза её ухажера яростно блеснули, тут же поправилась: – Ты просто передозировался. Ты так всегда выглядишь, когда перепьешь немножко.

– Да, я почти один литровую бутылищу умял.

Сказав это, политик посмеялся сам себя и пристроился возле цацы, забыв о бабушке, которая готовит ужин на кухне. А через минуту и вовсе забыл обо всех правилах приличия, забавляясь со своей временной сожительницей безо всякого стеснения и не сдерживая самых низких порывов.

Дама Дмитрия оказалась не совсем испорченной. После ужина она предложила Агафье Алексеевне помочь ей помыть посуду, чем приятно удивила старушку. Бабушка покосилась на руки девицы с длинными ногтями, раскрашенными всеми цветами радуги, и с трудом заставила себя мило улыбнуться: – Ну, если очень хочешь – пожалуйста… Грым некоторое время с блаженной улыбкой наблюдал, как его девушка помогает старой женщине. Потом пошел в сад. В саду он смотрел на благоухающие поздние цветы и мечтал о скором будущем – то есть, о повышении в своей карьере, которую, как уже известно, делал не он сам, а делали ему Ирина Владиславовна, Василий Валерьевич и несколько его приближенных. На душе у него был покой и блаженство. В такие моменты он пробовал сочинять стихи. Вот и сейчас ему в голову пришел стих:

Здесь вот, в бабушкином саде

Я любуюсь розой чайной

В предночной звездной прохладе,

В эйфории чрезвычайной

Это незатейливое стихотворение показалось ему довольно неплохим. Он даже решил записать стих в одном из своих блокнотов. Всего блокнотов у него было три: один – для записи информации, которую Ирина выделяла красным маркером, второй – для умных мыслей, третий – для стихов.

Запечатлев поэтические строки в блокноте, Дмитрий Сергеевич решил прогуляться по двору. Подойдя к хлеву, он поймал себя на мысли, что все еще хочет заглянуть в него, несмотря на то, что там нет никакой живности.

Бабушка Агафья не держала никакой живности: в восемьдесят восемь лет трудно следить не то что за животными, но и за собой.