Читаем Плесень полностью

Иногда, когда из динамика доносился бодрый голос диктора, казалось, что где-то там, далеко, за необъятными сибирскими просторами бурлит настоящая жизнь, полная событий: митинги, забастовки, перестрелки. У них же все словно в детской игре "понарошку". Вдруг в новостях сообщат, что в городе зарегистрирована новая партия, но ни среди сослуживцев, ни среди знакомых, ни среди соседей нет никого, кто был бы ее членом. То по Всесоюзному радио передадут, что какой-то там блок объявил в ближайшее воскресенье всесоюзную демонстрацию, и выйдет в воскресенье на площадь Ленина группка юнцов, которую никто в городе, кроме местного КГБ, не воспринимает всерьез.

Как и по всей стране, тягучей волной шли по краю выборы, перевыборы и довыборы депутатов всех ступеней и делегатов на всевозможные партийные съезды и конференции, но все те же фамилии встречались в краевых газетах и на дверях служебных кабинетов, только, только должности изменились: были партийные, стали советские.

А за окном мелькали все те же грязные улицы, все так же были пусты продовольственные магазины, а промтоварные заполнены никому не нужным барахлом.

Затрещала рация, и донеся едва различимый сквозь треск голос Иванюты:

- Срочно мне... прораба...

- Ну, Иван Макарыч, без тебя...

- Давай, Макарыч, дуй впереди автобуса.

- Он скоро из ванны вылавливать будет, - на разные голоса встрепенулся дремавший автобус.

Фридман в разговор не вступал, он директора понял: это в городском автобусе ИТР подшучивает над директором, но что директору ИТР? А птичницы поймут все как должно: ИТР и служащие еще спят где-то, один директор, как они, с утра работает.

В присутствии посторонних Фридман говорил директору "вы" и был с ним подчеркнуто уважителен, но были они давно на "ты", и отношения между ними были приятельскими, несмотря на разницу в возрасте (Фридман был моложе Иванюты на десять лет). Оба они были невысокого роста, оба невзрачные. Правда, Фридман был худощав, как подросток, а директор добрел последнее время не в меру. Оба были любителями легких, случайных, знакомств, и у обоих были жены и постоянные любовницы. Но директор с женщинами часто бывал нерешителен, он все же не принадлежал к "насильникам", ему хотелось быть желанным, а Фридман или в своей желанности уверен был всегда, или был убежден, что натиск и напор всегда желанны. Встречая в коридоре или на территории фабрики рослую красивую деваху, щуплый Фридман непременно останавливал ее и, подрыгивая ногой, оглядывал, подражая при этом, очевидно, французскому сутенеру из очередного видика: "Ну, что, Таня (Катя, Маша, Лиза...)" Если рядом никого не было, решительно хватал женщину за грудь теперь уже жестом итальянского мафиози. Он раздражал на фабрике всех женщин одинаково: и молодых и в возрасте, и красивых и невзрачных, и серьезных и легкомысленных. Пару лет назад Зинаида Федоровна Котова, кадровичка (баба сама еще та, ни одного директора, ни одного проверяющего мимо себя не пропустила, но и ту Фридман утомил, не доросла до иностранного обхождения) подговорила девчат написать на Фридмана жалобу в Крайком партии, Фридман был тогда на фабрике освобожденным секретарем. Иванюта инцидент замял, а с Фридманом имел приватную беседу, просил не путать фабрику с командировками и ресторанами. Фридман был убежден, что патрон завидует ему. Тот во всем ему подражает, но нет в Иванюте легкости, артистичности. "Трусоват, патрон, - вздохнул Фридман, - трусоват. Во всем трусоват". Иванюта остановит в коридоре какую-нибудь бабу и давай ей ручку поглаживать, по сторонам озираясь. Иногда, осмелев, возьмет женщину за локоть, и плечом как бы невзначай по груди проведет, погладит. Но если на Фридмана бабы злились, то директора, как мужика, всерьез не воспринимали, считая, что и ухаживать-то за женщиной он не умеет, что уж там остальное.

Но директор ухаживать умел. Когда он на миг вспыхивал, когда загорался и хотел понравиться, он петушился не как замученный фабричный петух, а как наглый и сытый деревенский кречет. Приглашал в ресторан, заказывал самые дорогие блюда, дарил цветы и подарки. Но чем прочнее становилась связь, тем невнимательнее становился он. Переставал дарить цветы и говорить комплименты, а в гости приезжал, прихватив со своего огорода пару помидоров или огурцов "для салатика"...

Фридман решительно шагнул к кабинке водителя, взял трубку рации, вызвал диспетчера:

- Татьяна, узнай, сколько подано вагонов.

Миша Дашкевич рассмеялся. Сквозь потрескивание рации донеся такой спокойно-отчетливый, такой деловой голос Фридмана, видимо, городской автобус шел где-то рядом с его "Москвичом": "Сколько подали вагонов?" И такая озабоченность в тоне! Миша даже головой покачал от удовольствия.

Миша возвращался на фабрику, а двадцать минут назад, прежде чем Фридману выйти из дома, Миша позвонил ему со станции: один вагон загружают полным ходом, второй, на Китай, стоит. Загрузку не ведут, нужно разрешение Крайисполкома. И ничего нового диспетчер сказать Фридману не могла, и Фридман, конечно, это знал.