Читаем Пленный ирокезец полностью

— Господи, помяни царя Давида и всю кротость его! Упокой в царствии небесном страдальцев казненных! Оборони милостию своей несчастных, отторженных от домов и чад своих!..

Критский толкнул друга и кивнул на соседа — тот, словно учуяв спиной, живо обернул полумальчишеское лицо с прыщавым лбом и жидким белесым коком над ним. Жалобно улыбнулся и, смущенно понурившись, стал выбираться из толчеи. Друзья двинулись следом.

У Иверской они нагнали его. Он истово крестился на образ богоматери. Часовня, обычно полная народу, была почти пуста: все хлынули в Кремль, к соборам.

Юноша, как родичам, обрадованно закивал приблизившимся к нему студентам, забормотал, вздрагивая тщедушным телом:

— Ужасно, ужасно… Осквернить богомерзкой молитвой святыню! Благодарить спасителя за кровопролитие, за казнь! Я не хотел идти, — доверительно и виновато улыбаясь, продолжал он, — но — comprenez vous[6] — папаша велел: «Ты, — говорит, — в канцелярии сенатской на особой заметке состоишь. Такого места лишишься…» Папенька мой тоже чиновник, пуган-перепуган…

Через полчаса они сидели в номере Полежаева на Тверской, и юный чиновник, прихлебывая густой и темный, как деготь, портер, восторженно глядел на Сашку.

— Как же, как же-с, знаю отлично-с, — бормотал он. — Читал, очень даже читал произведенья ваши… Многие в списках ходят, а что было в журналах напечатано, за начальными литерами, так я уж и сам догадался. Кое-что приятели показали-с…

Некрасивый и восторженный мальчик в обтерханном отцовском вицмундире внезапно расположил захмелевшего Сашку.

— Как величать-то? — добродушно-ворчливым тоном спросил он.

— Лозовский, Александр Петрович Лозовский, — скороговоркой представился тот и, вскочив со стула, шаркнул ногой.

— Что ж, Александр Петрович, давай, брат, выпьем за упокой казненных страдальцев… Петр, слетай за съедомым! А ты, Лозовский, сбегал бы за вином, что ли. Мало у нас.

— Я… я маменьку не упредил… Я… — залепетал Лозовский, одергивая торчащие сзади фалды и мигая белесыми ресницами. И вдруг, отчаянно махнув рукой, воскликнул — А, была не была! В такой-то день, господи. С такими людьми…

— Это по-нашему! На, Лозовский, держи… — Полежаев извлек из-под одеяла бережно сложенную ассигнацию. — Гони на Петровку, к Депре. Две бутылки сотерну — и, пожалуй, шампанского. Кутить так кутить. А мы с Петром насчет рому позаботимся. Жженку сделаем.

Как ни поспешал осчастливленный новым знакомством юнец, вернувшись, он застал друзей в основательном подпитии. Критский, сжав кулаками впалые виски, глухо витийствовал:

— Действия просит душа! Ты, Александр, видел, ты созерцал сие стадо, внемлющее с благоговением Филарету, этому лакею в рясе…

— Мохнатая шельма в хомуте, — процедил Полежаев. — Фарисей…

Он тяжко грохнул по столу. Наполовину опорожненный стакан подпрыгнул и упал. Багровое пятно разлилось по серой от пепла скатерти.

— К дьяволу! Я стоял, слушал, смотрел, и мне взорвать хотелось эти стены, эту ч-чернь благоговейную! К ч-чертовой матери! Как Буонапарту — из пушек садануть… — Он желчно осклабился; почерневшие глаза блеснули дико и мстительно.

— Бонапарт революционную чернь расстрелять жаждал, — поправил Критский.

— Революционную? — Сашка взбил пятернею и без того лохматые волосы. — А кес ке сэ революция?

— Почитай. Углубись.

— Уч-ченые сочиненья тоску на меня наводят. Т-только поэзия…

— Вот… принес… — запыхавшийся Лозовский осторожно поставил на стол бутылки. — Еще три рубля осталось. — Он положил на уголок аккуратно сложенную бумажку.

— И п-прекрасно, — с одушевлением отвечал Сашка. — Утром будет на что ос-вежиться… Разливай по стаканам, Пьер!

— А жженка? — краснея, напомнил юноша.

— Что — жженка? Баловство. Да и не праздник нынче, — мрачно возразил Полежаев. — Траур нынче. Тризна.

В дверь без стука ввалился Ротчев. В руках он нес портрет нового государя.

— Вот, в лавке купил, в Пассаже. Полтины не пожалел. Каков красавчик? — он с ерническим благоговением прислонил портрет к пустой бутылке.

— Палач! Казнь палачу! — крикнул Сашка, бледнея. Сорвал со стены рапиру и всадил в глаз нарисованного царя. Стол пошатнулся, бутылка со звоном грохнулась на пол. Коридорный, привлеченный шумом, испуганно заглянул в распахнутый номер.

— Pereat! [7] — возопил Полежаев и угрожающе взмахнул рапирой. Лакей в ужасе кинулся вспять. Сатанинский хохот и брань буйного постояльца неслись вослед.

Худое лицо Сашки пошло яркими пятнами, страдальчески расширенные глаза были безумны, рот дергался, как от рыданий. -

Ротчев и Критский молча стояли в углу. Лозовский оглянулся на них и шагнул к поэту.

— Спокойтесь, Александр Иванович, — тихо сказал он. Его губошлепый ребяческий рот улыбался жалостливо и просительно. — У вас кровь на щеке. Позвольте… — Он вытащил клетчатый платок и отер искаженное Сашкино лицо.

Полежаев вздрогнул. Светлая судорога пробежала по его щекам и подбородку.

— Спасибо, дружок, — пробормотал он и устало опустился на диван. — Простите, ребята. Сейчас, не ровен час, буфеля [8] явятся. Влетит вам из-за меня, дуралея.