Читаем Платон. Его гештальт полностью

Если для молодого народа, с его еще не подвергшейся разложению верой, целиком покоящейся в его детском существе, до сих пор существовал один-единственный круг бытия, и никакой случайный бугорок не нарушал в нем ровного горизонта, и вдруг этот шар оказался чем-то наполнен только с одной своей стороны, а другая осталась вверху пустой и ничем не наполненной, то возникает искушение разделить этот шар на две полусферы, чтобы придать каждой из них вес и ценность против другой: с открытием души, с возникновением веры в продолжение ее существования также и после смерти и с ее обожествлением, вытекающим из ее бессмертия, человеческое целое, раньше отличавшееся у греков космической округлостью, теряет свое изначальное равновесие, еще никогда не требовавшее для своего установления особого взвешивания двух частей; тело и душа начинают противостоять друг другу на чашах весов и в суждениях, начинают враждовать за верховенство. Орфико-пифагорейский отказ от этой жизни и ее уничтожение в умерщвлении плоти ради более беспрепятственного полета души точно так же, как и неистовая аскеза второй, христианской эпохи, является выражением той беды, что после открытия и учреждения культа бессмертной души никакому стремившемуся к всеохват-ности мыслителю не удалось в своих трудах соединить в творческом синтезе новую, более возвышенную душу с новым, более чистым телом, не удалось сопрячь их в своем собственном гештальте. Для Греции эту задачу выполнил Платон, но в чересчур позднюю пору и, быть может, среди народа, который дряхлел уже слишком быстро, чтобы помочь ему спасти от смертоносного расщепления более обширное царство в виде его Академии. Если тем не менее благодаря орфическим культам в дальнейшем удалось сковать непрерывную цепь все новых и новых учеников, исказивших значение аскезы, то все же примечательно, что именно неоплатоник Прокл высится последним столпом языческого храма в уже по-христиански отстроенных Афинах и что поздняя Платоновская Академия пала под напором христианства только в 525 году. Уносящуюся вверх, упоенную собою душу Платон вернул на телесную почву, погрузил в нее в виде ростка — а это не удавалась ни орфикам, отказавшимся от телесного начала, ни христианам, отрешенным от греческого истока, — и избежал того, чтобы благоговение перед родственной богу душой закоснело в единственном жесте: в бегстве от земного и мольбе к небесному. Как мы показали, платоническая душа возросла не из отрицания тела, как христианская, а из утверждения творческой силы духа; она никогда не противопоставляется телу в изначальном и постоянном, но в самом крайнем случае лишь во второстепенном смысле, обусловленном соответствующим моментом в отправлении культа, и потому оказывается способна вобрать в себя и заново связать между собой сущностные силы плоти.