Читаем Платон. Его гештальт полностью

Ступени посвящения таковы: «катарсис — мюэсис — эпоптика. Под катарсисом (очищением) она могла иметь в виду первоначальное прояснение понятий; под мюэсисом (посвящением в тайну) — познание и истолкование эротического в земных делах. Эпоптика же есть высшее посвящение адептов, когда посвящаемые, доселе блуждавшие во мраке, внезапно видят перед собой элевсинский свет и священные культовые образы, — эту часть посвящения, как и само окончательное узрение, она связывает с чистой и вечной красотой, с идеей прекрасного».[165] Чужую точку зрения мы приводим здесь с тем, чтобы защититься от любого упрека в натяжках и искажениях, и хотим теперь сопоставить эти три ступени эротического посвящения с тремя установленными нами стадиями укоренения идеи в культе: катарсис эроса не только означает, но и сам представляет собой сократический катарсис понятий, способствует ему, освобождая понятия от всего неподобающего, ненадежного, чувственного; мюэсис не только указывает на эротическое в земных делах, но и превращает безжизненные Сократовы понятия в полагаемые в качестве гипотез, крайне живые и подвижные исследовательские методы Платона, благодаря которым и становятся познаваемым земные события; наконец, эпоптика, созерцание священных образов, становящееся доступным достигшему своей цели эросу, позволяет увидеть в идеях, перенесенных в сферу божественного, культовые гештальты. Идея, добытая из хотя и не абстрагированного, но все же абстрактного понятия, становится центром творческо-порождающего культа настолько, что там только и надлежит, «созерцая прекрасное тем, чем его и надлежит созерцать, рождать не призраки добродетели, а добродетель истинную, потому что он заключает в объятия не призрак, а истину, само прекрасное? А кто родил и вскормил истинную добродетель, тому достается в удел любовь богов, и если кто-либо из людей бывает бессмертен, то именно он».[166]