– Уже начинаю рассказывать, товарищ майор. Женя вбежал ко мне в сторожку. Собственно, по инерции вбежал, он считал сторожку своим жилищем. Он был в состоянии шока. Он рухнул на кровать, его рвало, его выворачивало, он рыдал. С трудом мне удалось привести его в чувство.

Все собравшиеся смотрели на бывшего сторожа. Шевяков сидел, повесив голову на грудь.

– Я прошу прощения за необходимость говорить о таком… Женя увидел Модеста Анатольевича, голого Модеста Анатольевича, и Марусю, которая как раз раздевалась для того, чтобы… В общем, не могло быть никаких сомнений в том, что должно вот-вот произойти. Перед тем как прогнать Женю, Маруся сказала ему, что собирается посвятить свою жизнь отцу. Он, мол, так одинок, ему нужен уход. Аргументы эти выглядели лживыми, лживыми они и оказались. То, что его любимая спит со своим отцом, не укладывалось в голове Жени.

– Ночь нежна, – хихикнул Валерий Борисович, он всегда радовался тому, что кто-то оказался большей скотиной, чем он сам.

Кирилл даже не глянул на литератора.

– Да и в какой голове это может уложиться? В моей, например, не смогло. Организм мозга отказывался переваривать эту информацию. Фактов у меня никаких не было, но я твердо заявил Жене, что тут какая-то путаница. Не надо вешаться и травиться, надо во всем разобраться. Я высказал ему мысль, своевременным появлением которой в моей голове горжусь до сих пор. Я сказал ему, что Маруся, скорей всего, никакой дочерью Модеста Анатольевича не является.

– Чем тут гордиться, – крикнула с места Вероника, – я давно уже поняла, что она авантюристка. Даже не знаю, почему я ей не поверила. Как ни смешно – сердце подсказало. Об отце легко было навести справки, выяснить, где и когда он бывал. И прикинуться такой вот тихой наследницей. А папахен мой был не такой уж дурак. Он ее, как говорят, расколол. А ей куда деваться? Возвращаться в Томскую область? К маминой могилке? Вот они полюбовно и договорились.

– Какая мерзость, – прошипел Виталий Борисович.

Майор теребил бородавку.

– Это неправда, – вдруг глухо сказал Барсуков.

– Почему же неправда? – вежливо спросил сторож.

– Потому что неправда, и я настаиваю на этом как врач.

– На чем настаиваете? – поинтересовался майор.

Барсуков продолжал напоминать человека, по ошибке вынутого из гроба, говорить ему было невыносимо трудно, но от этого каждое его слово обладало особым весом. Похоже, он собирался выступить с полезным для меня заявлением. Принимаем помощь и от несчастных отцов, и от неудачливых врачей!

– Модест Анатольевич голодал – лечебное голодание – и пил только отвар шиповника. Восемь дней.

Майор записал, но не поверил записанному.

– Не ел восемь дней? Совсем?

– Я же говорю, только отвар шиповника. Раз в полгода Модест Анатольевич обязательно проводил такое голодание. Судите сами, с учетом еще его шестидесяти лет, мог ли он заниматься любовью с молодой здоровой девушкой.

– А давайте разбудим Марусю и обо всем ее расспросим! – предложил Валерий Борисович.

Я так и дернулся в кресле.

Все обратили свои взгляды к майору: как решит он? Собственно, что тут было решать, ему оставалось только отдать команду Семченке. Какая сила тут могла вмешаться?

– Я предлагаю Марусю не будить. Она слишком много вынесла за сегодняшний день. И о нас надо подумать.

Сторож опять стал грудью на пути смертельной для меня опасности. Трогательно, но непонятно.

– В каком смысле? – подозрительно спросил Аникеев.

– Как мы будем выглядеть, когда станем хором допрашивать несчастную девушку о ее вынужденных сексуальных отношениях со стариком?

– Я понимаю, что это не лучший выход, но другого нет!

– Есть, Иван Денисович. И очень простой. Аргумент уважаемого Арсения Савельевича отнюдь не смертелен. Сказать по правде, я и сам сначала засомневался в словах Жени. Но развеял их при помощи одного лишь телефонного звонка.

– Двух, – сказала Вероника.

– А, правильно, двух. Я позвонил своему товарищу, Мише Лямурчику, тоже, кстати, белорусу. Хотя почему кстати? Так вот, Миша недавно перенес лечебное голодание. И, как выяснилось после разговора с его женой, они в этот период время от времени вели обычную половую жизнь. После пятого-шестого дня организм голодающего человека переживает так называемый ацидотический криз и переходит на эндогенное питание. Все системы его функционируют так же, как и у нормально питающегося человека.

– Я не верю в это, – сказал Барсуков, но всем было понятно, что говорит он это зря.

– Ваше право.

– Ну ладно, хватит, – резко сказал майор Аникеев, – хватит научных споров и хождения вокруг да около. Я слушаю вас уже битый час, но мы не стали ближе к разгадке. У меня крепнет ощущение, что вы просто водите нас за нос.

Кирилл поднял руки извиняющимся жестом.

– Я просто хотел, чтобы мои выводы выглядели убедительно. Мы в двух шагах от разгадки. Даже в одном шаге.

– Так вы можете прямо сейчас сказать, кто убийца?

– Да, товарищ майор, могу.

– Ну так кто?!

27