Читаем Питер Терпи полностью

– Привет. Ты хоть когда-нибудь отдыхаешь? И днём и ночью на посту.

– Больше пока некому работать, все поувольнялись, поэтому работаю в две смены, – ответила Аня. – Но скоро вторая моя смена заканчивается. Слава Богу, подряд третьей не будет.

– А может, ну его, пошли гулять?

– Нет уж, сегодня я как-нибудь до дома всё-таки доковыляю. А вот завтра – можно.

– Правда, можно?

– Правда. Но только обещай мне.

– Что?

– Быть не «таким», а какой ты есть. Просто – будь.

– В смысле?

– Просто обещай.

– Завтра?

– Начинай тренироваться уже сейчас. И до завтра. К трём, у Казанского.

– Обещаю.

Он смотрел на неё. Её глаза хочется сфотографировать, а фотографию держать у сердца и никогда никому не показывать. Каждый день, засыпая, смотреть на неё, на Анины глаза, и понимать: мир – есть; счастье – есть; всё-таки есть, вопреки всему тому, что огромным валуном за спиной тянет к земле.

Корней вернулся к себе и подошёл к окну. Пустая улица желтела: асфальт, дома, деревья и небо. Это что там, между облаками, пробивается солнце, что ли? И действительно, выглянуло на секунду, а потом пропало – снова, в одну секунду, стало серо, а ещё через мгновение совсем сделалось темно. Темно, а времени только полтретьего.

Напротив, на четырёхэтажном доме, Корней заметил чёрную кошку. Она ловко пробегала по крыше с одного края на другой – туда-обратно, туда-обратно. «И чего это она, ходит-играется», – спросил себя Корней и хмыкнул, как будто вдруг нашёл глупый ответ на ещё более глупый вопрос.

Зазвонил мобильный. Старую московскую симку Корней выкинул ещё в аэропорту. Новую купил для связи только с одним человеком – с Веней. Машинально поднял трубку:

– Алло!

– Корней, где ты, возвращайся домой.

Голос мамы.

«Сука, Веня, сдал меня с потрохами», – разозлился молодой человек.

– Мам, всё нормально. Не звони сюда больше, пожалуйста. Пока.

Вытащил из телефона аккумулятор, выкинул в окно сначала сам телефон, а потом и аккумулятор куда подальше. Корней лёг на кровать, слыша, как сердце стучит – стукало оно и по вискам. Противно. Корней закрыл глаза, отвернулся к стенке. Пролежал так до самого вечера, пока не уснул.

***

Раньше солнце – яркое, а теперь как будто всё время в теньке оно. Держишь на солнце бумагу – та становится нестерпимо белой. Шумит, шуршит. Бумага. Не даёт сосредоточиться. Единственное, что успокаивает – дождь. Только без грозы. Грозы не надо. Пусть просто дождь стучит по карнизам жестяным убаюкивающе. Баю-баюшки-баю…

***

Корней проснулся студёным утром. Ветер свистел сквозь щели деревянной оконной рамы, и свист этот слышался Корнею даже в постели. «Питерские ветра не то, что московские – задувают, не будь здоров с ними», – сказал себе Корней и лениво поднялся, натянул майку и джинсы, вышел на кухню. На диване сидел парень с вечеринки, бывший индеец Аскук. В чёрной водолазке и фиолетовом берете, он мазал лицо белилами.

– День уныл, и я простыл. Такие новости, Корней, – признался Аскук.

На то молодой человек ничего не ответил, но сел рядом.

– За пьянство меня уволили из театра, Корней, – добавил Аскук, скрывая пудрой свой красный нос.

На журнальном столике, расположившемся у дивана, стояли зеркальце и стакан с жидкостью карамельного цвета. На стенке стакана белел отпечаток губ. Докончив красить нос, Аскук опустошил стакан и крякнул. Корней заметил:

– Мне говорил один умный мужик, что величина души прямо пропорциональна глубине её падения.

– Тогда моя душа – величайшая! – с достоинством произнёс Аскук.

Корней повернулся к молодому человеку, поднял руку и, улыбаясь, постучал ладонью по его печальному керамическому лицу:

– Каждый из нас велик, но по-своему.

– Дай-то бог, – согласился Аскук, закрашивая веки чёрным. – Вот стану я клоуном, и никто никогда не заметит, что мой нос – красный. Я принял решение – ухожу в цирк.

– Здраво.

– Благодарю.

Аскук достал из-за спины бутылку, налил себе и спросил Корнея:

– Бушь?

– Не, я не могу. Я обещал не пить.

– Кому?

– Себе.

– Моё почтение. А я за тебя выпью. Ну, и за себя, конечно, тоже выпью.

Аскук немедленно выпил, а потом налил ещё и снова выпил:

– Так и не представился же я, да? Меня Андреем зовут.

Андрей пил и рассказывал, а Корней слушал: о тяжёлой судьбе актёра, который зарабатывает в театре три копейки, а в кино его не берут, и как это вообще-то сложно – вкладывать всего себя, но видеть полупустые залы в родном драматическом театре; о постоянных сомнениях в собственном даровании, ведь если бы был хорош, то обязательно бы взяли, точно бы уже и деньги появились, и признание. Надо сменить амплуа, надо пойти попробовать себя в другом, но в приближённом к актёрству. Вот Андрей-Аскук и решил устроиться клоуном, но клоунада – у него в театральном её только один семестр преподавали, но на экзамене он пятёрку получил, хотя даже и не ходил толком – работал курьером, деньги были нужны, на девочек… Но вдруг на самом деле работать клоуном – это его? Вот он у Ани выпросил основу для теней и на оставшиеся деньги купил белила с дагестанским коньяком.