Гай Астар

Письма стареющего селадона

ПИСЬМА СТАРЕЮЩЕГО СЕЛАДОНА СВОЕЙ ЛЮБОВНИЦЕ ДОНАРЕ, ВДОХНОВЛЁННЫЕ ЖЕЛАНИЕМ МАКСИМАЛЬНО ОКУНУТЬСЯ ВО ВСЕ ПЕРЕЖИТЫЕ ЗА ШЕСТЬДЕСЯТ ЛЕТ ЛЮБОВНЫЕ ОТНОШЕНИЯ, ЛЮБОВНЫЕ НАМЕРЕНИЯ И ЛЮБОВНЫЕ ТОМЛЕНИЯ ЕЩЁ РАЗ, НАПОСЛЕДОК

Письмо 1

Сервус, моя милая пани Донара!

Я эротоман, и этим всё сказано. Я хочу в своей сексуальной жизни быть не только участником, но также и зрителем, и читателем, иметь не только чувственный опыт первого лица, но и созерцать визуальную проекцию со стороны, читать письменные описания участников любовных отношений или слушать их повествования об этом. Вот такая у меня жажда многогранного восприятия этой стороны человеческой жизни, камерной по числу участников и глубоко таимой по социальной природе человеческого вида. Частично моё желание быть зрителем утолилось несколькими тайными записями скрытой камерой. Потребность слушать повествование, а ещё лучше, читать его с листа, – вот что питает моё намерение взяться за перо. Сначала я хотел просто услышать твои рассказы о пережитом без стыдливого умалчивания деталей, подробные, во всём великолепии жизнеутверждающего Эроса. Но добиться этого оказалось значительно сложнее, чем можно было предположить. И тогда я решил начать первым, послужить стимулом, запустить игру «делай как я». А когда вывел первую фразу на бумаге, я ещё не знал, что три отобранных пересказа наших с тобой отношений всколыхнут огромный залежалый пласт подзабытых событий из той, прежней моей жизни. Я решил следовать свободным ассоциациям, рассказывать вперемешку, не следуя очерёдности событий, выбора места и времени. Я пока не знаю, к чему всё это приведёт. Я не знаю, как ты это воспримешь, ведь такого не было раньше у тебя. А я к этому шёл давно, только не находил жанра, а теперь понял, что форма писем к одному адресату – это то, что мне было нужно. И если я не добьюсь своей цели, то извлеку, хотя бы, ту пользу, что исцелюсь сам, избавляясь от бесполезного энергетического груза прошлых эмоциональных отношений, выпущу пар из перегретого котла, и, как лисица, попавшая в западню, отгрызу ущемленную лапу.

В один прекрасный день это случилось. Я преодолел барьер дозволенного и взял пальчиками мочки твоих ушей, немного растёр их, потом после продолжительного поцелуя взасос и лихорадочного лапания груди атаковал тебя сзади. Минут пять спустя, ты повернулась, были снова бешеные поцелуи, объятия, полная воля в тёмной лаборатории, ограниченная незапертой дверью и рабочим временем. Ты присела, лаская в руках моего дружка и спросила: можно его поцеловать? И я вспомнил мгновенно давнее памятное событие, когда эта фраза прозвучала в моей жизни в первый раз.

Инна Андреевна

Я вспоминаю очень давний эпизод своей сексуальной жизни. Это было, когда я работал субординатором, младшим врачом. Её звали Инна, она была украинкой, из Луганска. Я уже не помню, как она попала на Кавказ. Она жила с мужем, у неё трое сыновей, ей было тогда сорок два года, а мне двадцать два. Познакомился я с ней на 6-ом курсе, у меня бывали судороги, меня уложили на обследование в нервное отделение Клинической больницы, а Инна там санитарила. Как-то раз вечером она подошла ко мне и спросила: «Хотите, книгу принесу почитать?» Я удивился: «Про что?» Она: «Про любовь, вы такой грустный всё время».

Книгу я так и не прочитал. Но слово за слово, мы подружились, много беседовали в спокойное время, после трёх часов, когда врачи отделения и кафедральные уходили, оставалась лишь дежурная смена. В один из дней, во время тихого часа мы уединились в лекционном зале в конце коридора. Туда никто не заглядывал после трёх часов, и мы могли, не отвлекаясь, беседовать о жизни, о медицине, о любви, о литературе. В тот день мы сидели вплотную бок о бок, я чувствовал тепло её бедра и свою разбухшую плоть, а в конце чмокнул её в щёчку. А она в ответ шепнула мне в ухо, что любит меня!