Читаем Письма полностью

Сегодня я выслал тебе несколько рисунков, к которым добавил два новых. Все это виды окрестностей с гор, куда мы взбирались с тобой тогда, когда ты был здесь в прошлый раз. Отсюда видны Кро (долина с виноградниками, где делают отличное вино), Арль и Фонтвилль. Это удивительное зрелище – контраст между безлюдным и романтичным передним планом и горизонтальными линиями широкой и величественной перспективы, уходящей вглубь Альпийских гор, прославленных героическими восхождениями Тартарена.

Я добавил два рисунка, идея которых возникла у меня позднее – на них я запечатлел развалины на вершинах скал.

Что неизменно важно, так это потребность рисовать – кистью или используя что-либо иное, как например, ручку – одной всегда недостаточно.

Сейчас я пробую несколько преувеличить то, что вижу вокруг, и придать некой таинственности самым обычным предметам и явлениям.

28 мая 1888

492

Я хотел бы, чтобы каждый, подобно мне, смог приехать сюда, на юг.

Недавно, в один из вечеров, я увидел на Монмажуре необычную картину: красное солнце клонилось к горизонту, его лучи проникали сквозь ветви и стволы сосен, растущих на скалах, среди каменных глыб. Ветви и стволы, залитые солнцем, окрасились в огненно-оранжевый цвет, а другие деревья, стоящие в тени, были словно бы выкрашены в прусский синий, контрастирующий с лазурным, зелено-голубым небом. Эффект тот же самый, что у Моне, и это было прекрасно! Белый песок и ряды белых скал были слегка подтонированы голубым. Что я намереваюсь сделать, так это написать этюд окрестностей, которые я уже несколько раз зарисовал. Это будет широкая панорама не выцветшая, не серая, а зеленая на всем протяжении до линии горизонта, с линией голубых холмов.

4 июня 1888

499

Наконец-то пишу тебе из Сен-Мари, что на берегу Средиземного моря. Вода здесь цвета макрели, и ее цвета и оттенки находятся в постоянном движении. Не могу сказать тебе даже, что она голубая, потому как голубой цвет здесь под воздействием палящего солнца принимает то розовый, то серый оттенок.

Однажды поздно вечером я отправился прогуляться вдоль берега по пустынному пляжу. Море не было ни радостным, ни грустным, оно было прекрасным! Небо глубокого синего цвета было затянуто еще более темными кобальтовыми облаками, другие облака более светлого оттенка напоминали голубоватую белизну Млечного Пути. В синей бесконечности небесного пространства сияли звезды – зеленоватые, желтые, белые, розовые. Эти звезды были не такие, как дома, и даже не такие, как в Париже. Они были ярче, блестели сильнее и переливались, словно драгоценные камни – опалы, изумруды, лазуриты, рубины и сапфиры.

Море глубокого ультрамаринового цвета, а берег, как мне казалось, был фиолетовым и местами бледно-рыжим, а на дюнах (они здесь около пяти метров в высоту) – кустарники, окрашенные в прусский синий.

5 июня 1888

500

Теперь, когда я увидел здесь море, я понимаю, как важно оставаться здесь, на юге, и преувеличивать колорит еще более – Африка недалеко отсюда.

Я хотел бы, чтоб ты смог провести какое-то время здесь. Ты бы вскоре почувствовал, как и я, что здесь начинаешь видеть вещи по-другому: ты смотришь на вещи все более глазами японца и совсем по-другому чувствуешь цвет.

Фактически я убежден, что мне необходимо остаться здесь на какое-то время, чтобы понять собственную индивидуальность.

Японские художники работают быстро, очень быстро, как молния, потому что они более тонко устроены, а чувства их проще.

Я здесь всего несколько месяцев, но, как ты думаешь, разве в Париже я мог бы сделать рисунок с лодками всего за час? Даже не воспользовавшись моей перспективной рамкой, потому как я делал это без каких-либо измерений, а просто дал волю моему перу.

21 июня 1888

501

Неделю я интенсивно работал в пшеничных полях под раскаленным солнцем. Итог этого – несколько этюдов пшеничных полей, пейзажи и набросок человека, засевающего поле.

На вспаханном поле, с большими фиолетовыми комьями земли, идущий по направлению к горизонту человек в бело-голубом, засевающий поле. На горизонте – поле с невысокой спелой пшеницей. Над всем этим – желтое небо с желтым солнцем.

Как ты можешь судить из каталога моих цветов, в этой композиции колорит играет чрезвычайно важную роль.

Этот набросок, холст размером в 25, не выходит у меня из головы, и я все время задаюсь вопросом, не принять ли его всерьез и не превратить ли его в какую-нибудь колоссальную картину. Господи! Как же я хочу этого! Но не могу знать, хватить ли у меня сил на это.

Так что я откладываю набросок в сторону и едва осмеливаюсь о нем думать. Я длительное время вынашивал эту идею с сеятелем, но такие мечты, которые лелеешь столь долго, далеко не всегда осуществляются. Так что я почти боюсь этого. Но что остается сделать после Милле и Лермитта… сеятеля в цвете и большого формата.