Читаем Писатель путешествует полностью

Здесь три основных государственных языка. Чаще всего и охотнее всего говорят по-немецки, и не только немцы; но из немцев мало кто знает итальянский или французский, а тем более ретороманский, этот архаичный, происходящий от латыни язык, который сохранили жители изолированных долин, составляющие едва ли один процент населения. Я выступаю в Будапеште вместе с ретороманским писателем (Арно Каменишем), он пишет и по-немецки, и на родном языке. Он настолько занят, что с выступления едет прямо в аэропорт. Странно: иногда какая-нибудь субкультура, кажущаяся незначительной, позволяет взлететь в самый центр мирового культурного рынка. Правда, для него, Камениша, трамплином послужил немецкий; так уж устроен англосаксонский мир: сначала перешагни немецкую границу, а там посмотрим, что ты собой представляешь. Ему удалось ее перешагнуть, так что теперь видеть, что он собой представляет, может любой. Правда, часто на встречах с венгерскими читателями в начале звучит реплика: а мы и не знали, что в Швейцарии румыны живут, и, когда наконец удается объяснить, что к чему, и уже минут сорок речь идет о литературе, вдруг вылезает какой-нибудь дядюшка: а что, ретороманский — это диалект румынского? Или следом за ним какой-нибудь другой дядюшка: а что, ретороманы тоже верят в дакорумынскую теорию? Дядюшки эти так и не поняли того, что их тетушки поняли уже в самом начале. Может, потому, что на ухо туговаты, а слуховой аппарат не носят из тщеславия, или потому, что и на пенсии хотят выглядеть глубокомысленными, по крайней мере, перед женами своими, и поскольку не слышат, что происходит вокруг, все внимание сосредоточив на формулировке вопроса, то и не замечают, как краснеет рядом жена.

Я смеялся, глядя в кантоне Швиц на итальянца-велосипедиста, который пытался объяснить лифтеру, что он хочет взять с собой на гору велосипед; лифтер не знал итальянского даже на уровне «моя-твоя-не-понимай», а итальянец не знал ни немецкого, ни английского, так что в этой многоязычной, мультикультурной стране два собеседника вынуждены были прибегнуть к языку жестов; причем успешно. Три страны в одной, говорит мой спутник и изумленно качает головой, когда после педантичной немецкой Швейцарии мы прибываем в Тичино. Это — Италия, говорит он и блаженствует, встречая теплые взгляды, обходя на улице каких-то чокнутых типов. Он счастлив: здесь есть люди, которые способны чувствовать, здесь видно, где жизнь продиктована задачей, долгом, а где — сердцем.

Я дома, говорю я себе в Лугано, потому что действительно ощущаю здесь дом, особенно после долгих немецко-швейцарских месяцев, когда мое «я», проглотив аршин, настолько окостенело, что аршин уже практически проткнул мне глотку и сердце; чувство долга оставило мне один путь, как-то связанный с эмоциями, — самоедство, ибо это единственное чувство, которое совмещается с сознанием долга. Я чувствовал себя ни на что не годным человечишкой, дрянью, дерьмом, так как жаждал чувствовать себя хоть чем-то, а немецкое швейцарство допускало только такую эмоцию.

Я — дома, сказал мой спутник; но, наверное, он лишь потому чувствовал себя дома, что вокруг был сияющий солнечный день, а кто не почувствует себя дома в такую погоду, хотя он, может быть, понятия не имеет, каково здесь, когда на улице хлещет дождь, или минус двадцать и снег по пояс, или в лавке на него орут, как на собаку, или он заведомо идет туда в дерьмовом настроении, или здесь просто дерьмовое место, потому что это не Париж и не Лондон, а уж тем более не Нью-Йорк, потому что уже одно упоминание этих городов вызывает зависть у тех, кому он это говорит. Нет, просто здесь такое место, о котором никто и не знает, что оно есть, о котором, прежде чем делиться своими впечатлениями, нужно подробно рассказать, что это в Швейцарии, на берегу озера Лугано и т. д.; правда, тут собеседник делает большие глаза: господи, да при чем тут это, место на карте — это место на карте, ты объясни, что там особенного; и, когда наконец кажется, что готово, ты нашел тон и краски, тебя вдруг спрашивают: а где это?