Вначале сестры, в точности как когда-то их отец, невольно содрогнулись при мысли, что под их кровом поселится папистка. Им, однако, было не по душе подвергать катехизации человека, перенесшего столь тяжкие испытания, — да к тому же они были не очень уверены в своем французском. Вот почему они без слов пришли к общей мысли, что лучшим примером для их домоправительницы послужит праведный лютеранский образ жизни — он и поможет обратить ее в истинную веру. Таким образом, пребывание Бабетты в доме сестер стало, так сказать, неким моральным стимулом для хозяек.

Сестры отнеслись с некоторым сомнением к заверению месье Папена, что Бабетта умеет готовить. Они-то ведь знали, что во Франции едят лягушек. Все же они показали Бабетте, как надо готовить вяленую треску и пивную похлебку с черным хлебом, — во время этого показа лицо француженки оставалось совершенно бесстрастным. Но спустя неделю она готовила вяленую треску и пивную похлебку ничуть не хуже тех, кто родился и вырос в Берлевоге.

Беспокоила и пугала дочерей пробста еще и мысль о французской роскоши и расточительстве. Назавтра после того, как Бабетта поступила к ним в услужение, они пригласили ее к себе и объяснили, что они бедны и жизнь на широкую ногу в их г лазах — это грех. Они хотят есть пищу как можно более простую, самое важное для них — это судки с супом и корзинки с едой, которые они посылают своим подопечным беднякам. Бабетта понимающе кивнула: в юности, рассказала она своим хозяйкам, она служила кухаркой у старика епископа, который был истинный святой. Сестры тут же решили превзойти в аскезе французского священника. Само собой, ни тогда, ни позднее им не приходило в голову, что такое существо, как Бабетта, способно творить чудеса, однако вскоре они обнаружили, что с тех пор, как пришелица заправляет хозяйством в доме, их расходы непостижимым образом сократились, а судки с супом и корзинки с едой обрели новую загадочную силу, подкрепляющую бедных и больных.

Да и за стенами желтого домика жители городка постепенно признали достоинства Бабетты. Беженка так и не научилась правильно говорить на языке своей новой родины и тем не менее на ломаном норвежском успешно торговалась с неуступчивыми берлевогскими торговцами.

Ее побаивались и в порту, и на торговой площади.

Старые Братья и Сестры, которые вначале косо посматривали на эту иностранку, затесавшуюся в их круг, заметили вскоре, как изменилась к лучшему повседневная жизнь их любимых маленьких Сестер.

Старики радовались, на них глядя, да к тому же и сами извлекали из этого пользу.

Ведь с тех пор как Мартина и Филиппа избавились от всех домашних тягот и забот, у сестер появились и средства, чтобы больше раздавать Нуждающимся, и время, чтобы выслушивать доверительные рассказы, а то и жалобы своих старых друзей, и покой, чтобы размышлять о вопросах вечности. И по мере того как время шло, находилось уже немало прихожан, кто поминал Бабетту в своих молитвах, благодаря Господа, ниспославшего эту молчаливую чужеземку, эту темноволосую Марфу в дом их двух любимых Марий. Камень, который строители едва не отбросили прочь, оказался краеугольным.

Одни лишь сестры в желтом домике знали, что было что-то загадочное и тревожное в этом драгоценном краеугольном камне — словно он был сродни черному камню в Мекке, каббалистическому камню.

О своем прошлом Бабетта почти никогда не упоминала. Когда сестры в первое время пытались деликатно выразить сочувствие ее страшным потерям, они натолкнулись на то самое величие и стоицизм, о которых писал месье Папен.

— Что ж, ничего не поделаешь, сударыни, — только и отвечала Бабетта, пожав плечами. — Это судьба.

Но однажды Бабетта как бы невзначай вдруг рассказала хозяйкам, что вот уже много лет играет во французскую лотерею — у нее есть лотерейный билет, и преданная ей подруга, оставшаяся в Париже, каждый год его возобновляет. Как знать, может, ей повезет и когда-нибудь на ее билет выпадет главный выигрыш — десять тысяч франков. С этой минуты сестрам стало казаться, что старый портплед их служанки сшит из сказочного ковра-самолета и она в любую минуту может сесть на него и улететь в Париж.

Случалось, что Мартина и Филиппа, обращаясь к Бабетте, не получали ответа на свои слова и даже сомневались, слышала ли она то, что они сказали. Иногда они заставали ее на кухне, когда, поставив локти на стол, зажав голову в ладонях и забыв об окружающем, она изучала толстую книгу в черном переплете, втайне сестры подозревали, что это папистский молитвенник. А иногда она неподвижно сидела на трехногом кухонном табурете, уронив на колени сильные руки и широко открыв темные глаза, загадочная и судьбоносная, как Пифия на своем треножнике. В такие минуты сестры понимали, что Бабетту им не постичь — в ее душе есть подводные рифы, и среди них таятся страсти, воспоминания и желания, им неведомые.

Их пробирала дрожь, и в глубине души мелькала мысль: «Может, она все-таки и впрямь была petroleuse?»

6

Выигрыш Бабетты

Пятнадцатого декабря 1885 года пробсту должно было бы исполниться сто лет.