Две старушки, которые злословили друг о друге, теперь, минуя злосчастные годы, в которых так надолго увязли, вернулись душой к своей далекой юности, когда они вместе готовились к конфирмации и, идя к священнику, оглашали пением псалмов улицы Берлевога.

Один из Братьев с грубоватым мальчишеским дружелюбием ткнул другого в бок и воскликнул: «А ведь ты надул меня тогда на этой древесине, старый мошенник!»

Тот разразился веселым хохотом, но на глазах у него при этом выступили слезы. «Да, дорогой Брат, — признался он. — Я тебя надул».

Шкипер Хальворсен и вдова Оппегорден вдруг оказались вдвоем в уголке столовой и там обменялись долгим-долгим поцелуем, каким никогда не успевали обменяться во времена их тайной и греховной молодой любви.

Прихожане пробста были люди смиренные. Когда позднее они думали об этом вечере или говорили о нем, они не притязали на то, что смогли тогда возвыситься духом в силу собственных достоинств, — они чувствовали, что им было явлено удивительное милосердие, то, о каком говорил генерал Лёвенхъельм. Но в глубине души они нисколько не удивлялись случившемуся. Они всегда этого ждали и на это надеялись. Пустая, обманная картинка рассеялась, и они увидели мир в его истинном свете. Им было даровано пережить час Тысячелетнего царства.

Первой домой стала собираться старая фру Лёвенхъельм, с ней уезжал племянник. Хозяйки светили им, провожая к дверям. Пока Филиппа помогала старой даме закутаться в ее многочисленные шали, генерал схватил руку Мартины и долго молча держал ее в своей. Наконец он произнес:

— Я был с вами каждый день моей жизни. Вы ведь знаете, что это так?

— Да, — ответила Мартина.

— И я пребуду с вами, — продолжал он, — каждый день, что мне еще отпущен. Пусть не телом, ибо плоть ничего не значит, но душой, ибо дух значит все. Каждый вечер буду я садиться за ваш стол! Потому что я понял, дорогая Сестра, что в этом мире возможно все.

— Да, дорогой Брат, — сказала Мартина. — В этом мире возможно все.

И с этими словами они расстались.

Когда остальные гости наконец отправились восвояси, снег перестал. Городок и далекие горы были одеты неземным белоснежным убором. На чистом небе сверкали бесчисленные звезды. Идти по глубокому снегу было трудно. Гости желтого домика шли нетвердой поступью и, спотыкаясь, усаживались вдруг прямо в снег или ползли по нему на четвереньках, и тогда казалось, что с них, запорошенных снегом, смыты все грехи и это резвятся покрытые белым руном овечки. Каждый из них блаженствовал, став как бы малым ребенком, да и со стороны отрадно было улыбаться, наблюдая, как старые Братья и Сестры, относившиеся к самим себе с такой неколебимой серьезностью, впали вдруг в какое-то божественное детство. Они вновь и вновь то поднимались с земли, то оступались, шли вперед или останавливались, рука об руку, как в физическом, так и в духовном смысле, минутами образуя длинную цепь благодатной lancier.[15]

«Благослови тебя Бог, благослови тебя Бог»-слышалось со всех сторон эхом музыки небесных сфер.

Мартина и Филиппа долго стояли на каменном крыльце перед домом. Холода они не чувствовали.

— Звезды стали ближе, — сказала Филиппа.

— Так будет теперь каждую ночь, — отозвалась Мартина. — И может, этой зимой мы больше не увидим снегопада.

Но в этом она ошиблась. Час спустя снегопад начался снова, да такой сильный, какого до сей поры не видели в Берлевоге. Из-за высоких сугробов жители городка наутро с трудом открывали двери своих домов. А окна, рассказывали они год спустя, так залепило снегом, что многие добрые горожане не поняли, что уже рассвело, и продолжали спать, когда время давно уже перевалило за полдень.

12

Великий художник

Мартина и Филиппа заперли двери и тут вдруг вспомнили о Бабетте. Волна нежности и сострадания захлестнула их, ведь только одна Бабетта не вкусила своей доли блаженства этого вечера.

Поэтому они пошли в кухню, и Мартина сказала Бабетте:

— Это и вправду был очень хороший обед, Бабетта.

И сердца сестер вдруг исполнились благодарностью. Им пришло в голову, что за весь вечер ни один из гостей не сказал ни слова о еде. Да и сами они, как теперь ни старались, не могли даже вспомнить ни одного из поданных блюд.

Мартина подумала о черепахе. Черепахи в этот вечер никто не видел, и теперь она вспоминалась Мартине как что-то смутное и далекое — вообще, наверно, это было просто наваждение.

Бабетта сидела на деревянной колоде в окружении такого множества разнообразных грязных кастрюль и сковородок, какого сестрам никогда прежде видеть не приходилось. Она была такой же бледной и измученной, как в ту ночь, когда, придя к дому пробста, на пороге лишилась чувств.

Она даже не взглянула на своих хозяек. Ее темные глаза смотрели куда-то вдаль.

После долгого молчания она наконец перевела взгляд на сестер.

— Я была когда-то шеф-поваром в «Cafe Anglais», — сказала она.

— Всем и вправду понравилось, это был очень хороший обед, — повторила Мартина.

И поскольку Бабетта не отвечала, Мартина добавила:

— Мы все будем вспоминать этот вечер, когда ты вернешься в Париж, Бабетта.