Читаем Пионер, 1954 № 11 полностью

Долго после этого чесался лоб, чаще всего - савкин, а бабушка, обгорёвывая очередную погибшую ложку, бранила внуков своей особой, старушечьей беззлобной бранью: «Болит вас, разболит, пострелы-нагрешники!…» Бабушка-то, в общем, хорошая была. Восьмой десяток ей шёл, а она и обмывала всех, и обстирывала, и обед варила. За скотиной, правда, ходить ей не приходилось - не было скотины-то, а внуков было восемь человек. Савка сосчитал-таки к шести годам. Когда умерла мать, старшей, Марфе, было всего двенадцать лет, младшей - годок, а Савке - четыре.

Как жила мать и как умерла, Савка не заметил. Тихо и молча тащила она сквозь нужду и голод свою многодетную семью и так же молча, покорно умерла в два - три дня от какой-то «боли», ходившей по деревне.

Постоял Савка, ничего не понимая, возле тёплой ещё матери, послушал плач сестёр и стоны бабки и убежал от непонятной жути на речку. Там целый день ловил руками рыбёшку - речка-то по колено! - и наслаждался свободой.

Ни сестрёнки, ни бабка не шли его разыскивать и не вели с толчками домой. К вечеру он сам явился… Бабка, необычайно тихая, покормила его откуда-то взявшимся молоком («соседки принесли», - догадался Савка) и даже по голове погладила.

На другой день он тоже бегал, куда хотел. Похоронил мать - и опять на огород, на речку!…

Место матери в семье заняла бабка. Молча и без жалоб взвалила она на свои семидесятилетние плечи заботу о детворе. Попыталась было найти помощницу себе, детям мать - оженить отца. Невесту приглядели на деревне самую плохую - кособокую рябую девушку «в годах». Хорошая-то разве пойдёт на восьмерых сирот? Невеста пришла со своим отцом - «смотреть двор». Увидела всех ребят сразу (бабка одела всех их «в праздничное» и выстроила в ряд), заплакала и убежала.

Больше отец уж и не сватался… Он совсем духом пал после смерти жены. Приплетётся с работы (всё кулацкий хлеб, давно уже съеденный, отрабатывал), сядет к столу, схватится за голову и начнёт горевать: «Как жить? Как жить?! Хлеба нет, матери пет! Как детей теперь растить?! Ни земли, ни скотины!…»

Ребятишки на печке потихоньку заскулят, а бабушка всех сразу утихомирит: на внучат прикрикнет, а отца пристыдит, что разнюнился. Выпрямится, голос бодрый сделает и начнёт рассказывать, как она, баба-вдова, шестерых детей вырастила, да ещё при лютом барине, да в подневольном крепостном труде. Щенят барских своей грудью кормила, а своё дитя хлебную жёваную соску в это время сосало. «А у нас, гляди-ка, уж и не так плохо: Марфушку в няньки с весны отдадим, я и с Поляхой в огороде управлюсь (А Поляхе девять лет!). Петьке на то лото уже восемь будет, с тобой работать пойдёт, а там Савка подрастёт, малый он на диво кряжистый да сильный - вот тебе и работники, да ещё и в дом принесут за труды». Повеселеет отец, а о ребятах и говорить нечего: любили они бабушкины «всамделишные» рассказы больше сказок, да и не охотница она была до выдуманных сказок-то.

И трудный день, запнувшийся было на горестной вспышке отца, вновь, покатится дальше своим чередом, вслед за другими, такими же похожими друг на друга, как зёрна ржи…

«Зерно к зерну - растёт ворошок, а день ко дню - будет годок…» Так, и шли незаметно года, а с ними вырастали и дети.

Как большинство деревень того времени, савкина родная деревня была бедная-пребедная. На всю деревню было только две пары сапог. В этих сапогах женились все парни деревни и сразу же возвращали их хозяевам и переобувались в свою обычную обувь - лапти, плетённые из древесных лык, или чуни из верёвок.

Плохо жилось ребятишкам зимой. Одежды и обуви у малолетних нет, в избах холод, сидят ребята день и ночь на печке. От тесноты да от скуки толкаются там целый день. То подерутся, то поиграют, визг на печке не смолкает. А тут ещё и темнота: избы освещаются лучинами.

Но бабушка, наверное, как кошка, видит и в темноте: и домашние дела у неё идут по порядку, да и прясть ещё успевает. А постом, когда дни длиннее станут, ткёт.

Так прошло со смерти матери три зимы.

Последняя зима была лютая. Ребятишки, что поменьше, совсем затомились, на печках сидючи. В марте стали на солнышко выползать… Чуть живые, худые, вялые, как мухи после зимы, лица у всех серые. Попрыгают чуть-чуть по проталинкам - и опять на печку.

В апреле дело лучше пошло: ручьи побежали, травка кое-где выглянула, да и ноги притерпелись. Домой ребята забегали лишь мимоходом, ломоть хлеба ухватить - и сразу же опять на улицу, в луга, к речке!…

Однажды Савка с товарищами соорудил невиданной красоты мельницу на ручье. Мельница загромыхала, обдавая всех градом брызг… Совсем как настоящая! Ребячий восторг не поддавался описанию.

И вдруг Савку зовут в избу! Бабка зовёт… Эх! Через силу оторвался от игры, наказал младшим: «Храни бог - не испортить!» - и помчался на бабкин зов.

Вошёл - и^: уже с порога почуял недоброе.

Отец, всё утро где-то пропадавший, сидит у стола, понуря голову. Бабка, не в срок, собирает на стол и суетится, как в праздник.