Не знала Василиса и крайне очевидных для всякого русского хитов застольного вытия: ни про ямщика, которому не следует гнать лошадей, ни про далекие степи Забайкалья, где золото моют в горах, ни про Стеньку Разина, что топит княжну ради счастья единения с собутыльниками.

Меж тем, обоим так хотелось огласить богатый эхом сосновый бор жизнерадостным распевом на два голоса!

Наконец — чистым чудом — такой общий для представителей двух таких разных ветвей русской культуры мотив был найден.

И дядя Толя, поднявшись во весь рост, «для диафрагмы», как он сам пояснял, принялся выпевать, как бы вытягивать из себя, песню:

На речке на речке на том бережочке

Мыла Марусенька белые ноги

Мыла Марусенька белые ноги

Белые ноги лазоревы очи…

А Василиса, тоже вставши и закрывши глаза, подпевала ему:

Плыли к Марусеньке серые гуси

Кыш вы летите воды не мутите

Воды не мутите свекра не будите

Свекор Марусеньку будет бранити.

А затем они пели в унисон: «Свекор Марусеньку будет брани-и-ти!»

Когда они повторили песню три раза, дядя Толя наконец почувствовал себя почти трезвым.

— Послушай, егоза, — сказал он, наливая зарумянившейся, блаженной Василисе воды из обнаруженного неподалеку родника, — а не пора ли тебе, кстати домой? Ночь уже. Там твои волнуются, небось. А то будут тебя «бранити», как ту Марусеньку из песни.

Василиса кивнула ему.

При одном воспоминании о семье, глаза у Василисы сразу же стали усталые, соловые. Будь ее воля, она бы осталась тут, на поляне, до самого утра. Дядя Толя — он ведь добрый, он точно одолжил бы ей свой волшебный кокон, в котором можно спать даже на снегу. Да и ночи теплые…

— Я бы тебя, конечно, проводил… — извинительно сказал дядя Толя, поглядывая на наполовину опустошенную бутылку «Народного вече» («И когда только успели? Ну, егоза!»).

— Да куда вам провожать… Сами ковыляете, будто инвалид, — сказала Василиса и, бросив на дядю Толю, стоящего с виновато-придурковатым видом у костра, прощальный взгляд, тяжело вздохнула и нырнула в темноту.

Нет, лесного зверья она не боялась. Не зря ведь Волхв ее от лютого зверя заговаривал!

Она боялась отца с братьями.

И, как показало самое ближайшее будущее, правильно делала.

«Кыш вы летите, воды не мутите… Воды не мутите, свекра не будите…» — вертелось на языке у нее. Она так спешила домой, что даже забыла переодеться на подходе к родному селу в свое обычное, латаное и застиранное, исконно муромское платье.

Глава 6

Замуж?

Февраль, 2621 г.

Деревня Красноселье.

Планета Таргитай, система Дена, держава Большой Муром.

После того концерта с «Молочком бешеной коровки» Василиса не появлялась на поляне у дяди Толи три долгих дня.

И хотя дядя Толя был по характеру не из тревожных, даже он начал думать о самом худшем и винить в этом худшем себя.

Поэтому когда звонкий голосок Василисы произнес слова приветствия, дядя Толя был рад не для виду.

Он даже в сердцах кинулся обнять егозу. Но вовремя одернул себя: как бы не подумала чего эдакого, чего у него совсем не было на уме!

Под глазом у Василисы сиял изрядный фингал. Вид у девушки был изможденный, розовые веки набрякли от слез.

И никакого тебе комбинезона! Никаких рюкзачков! И даже серьги — золотые гвоздики — куда-то задевались.

Снова сарафан, притом самый заплатанный и грязный. А ноги? Куда девались парусиновые туфли? Василиса пришла босой!

— Похоже, досталось тебе, егоза, — понимающе сказал дядя Толя.

Он сам провел отнюдь не безоблачное детство и отрочество в обществе живодера-отчима, оператора мясокомбината, и оттого такие вещи чуял нутром.

— Еще и как досталось, дядя Толя!

— Били?

— Учили… Но битие — оно не самое страшное! — всхлипнула Василиса.

— А что тогда самое? В смысле… самое страшное? — спросил дядя Толя. Он чувствовал себя виноватым. Да, пожалуй, и был им.

— Самое страшное — это то, что меня просватали, — упавшим голосом сказала Василиса.

— Ну, это ж такое дело, — с некоторым облегчением вздохнул дядя Толя.

После годов, проведенных в обществе трапперов, под «самым страшным» он был готов разуметь ну как минимум групповое изнасилование. А тут какое-то сватовство… Вдобавок юридической силы не имеющее!

Едва сдержав вздох облегчения, дядя Толя спросил:

— Хоть за хорошего человека просватали, или что?

— Да за Юлиана Бобрынича, сына кривой мельничихи! Вот за какого хорошего человека! — выкрикнула Василиса. В голосе у нее клокотала обида.

— А что не так с этим Юлианом? Хромой? Кривой, в мамашу уродился? Или лицом непригожий?

— Лицом-то он ничего. Не хуже многих. И не хромает… Богат вдобавок, силен… И нрава доброго, рукоприкладствовать не станет, — перечисляла, загибая пальцы, Василиса. — Но не люб он мне! Не люб — и всё!

— А кто тогда люб? — поинтересовался дядя Толя, мысленно приготовляясь к длинной исповеди нежного девичьего сердечка.

— А никто.

— Вот совсем никто-никто? Совсем-совсем нелюб? — с недоверием переспросил дядя Толя.