Читаем Пиявки полностью

На пороге редакции стояла свеженькая, выспавшаяся Марина и курила. Дымили, кстати, почти все тётки в газете (Чарский подозревал, что вообще все): это вписывалось в стереотипный образ настоящего журналюги независимо от половой принадлежности последнего. «Статейку писать и сигаретку сосать», – так сформулировал однажды жизненное кредо акулы пера главный редактор, а по совместительству муж Марины, которую он иногда называл Ключевской сопкой. Слишком уж много она курила…

– Не присоединишься? – спросила мадам Данько, преградив путь незадачливому любовничку.

– Меня сейчас от одной мысли о сигарете мутит, – поморщившись, признался Дима и попытался протиснуться в двери. Рука Марины перекрыла дверной проём с неожиданной силой, а голос её прозвучал огорошивающе резко:

– Нет уж, ты постой, Казанова ты наш! Нужно поговорить!

– Умоляю, Мариночка, у меня голова раскалывается, какие могут быть разговоры? – Чарский искренне недоумевал: что могло случиться за ночь? Ещё вчера дама была весьма довольна немой сценой с участием Татьяны и откровенно смеялась над поверженной соперницей, а сегодня напоминает ледяную глыбу.

– Олегу звонили из больницы. Эта дура пыталась покончить с собой. Оказывается, позавчера у неё был суд, она развелась со своим малохольным Вадиком. Хотела тебе сообщить, что навеки твоя, а тут – неувязочка: твоя лапка в моих штанишках. Вот она и сгорела на корню. Что делать-то будем? Соседка, которая скорую вызывала, нашла записочку Танькину. Знаешь, что твоя рыжая умница-красавица накатала? Как в детском саду: «Маринка – сука, Димка – козёл!» Не дословно, конечно, близко к тексту. – Марина зло закусила фильтр и, коротко затянувшись, выпустила струйку дыма прямо в лицо Чарскому. Тот позеленел и едва сдержался, чтобы не обдать собеседницу кое-чем похуже сигаретного дыма.

– Сколько ей лет-то было? – голос Дмитрия Сергеевича прозвучал сипловато. Марина покосилась на мужчину с презрением:

– Почему было? Она ещё всех нас переживёт! Промыли доктора нашу девочку, она уже и заявление на увольнение накатать умудрилась, прямо на больничной койке. Жалко мне её, Димуля. Она хоть и дурочка, но птица не твоего полёта. Ей нужен другой герой романа, способный оценить столь высокие чувства.

Марина говорила, а Чарский пытался понять, шутит она или серьёзно. Он всегда подозревал, что его тройная игра до добра не доведёт, но чтобы настолько! Чарский скрипнул зубами. Хмель слетел с него, словно высохшая шелуха с луковицы, оставив лишь привкус горечи во рту.

«Эх, уйти бы в запой, а ещё лучше – в загул! Таньку теперь точно не вернёшь. Хорошо это или плохо? С одной стороны, она чертовски красива и просто богиня в постели, а с другой – чересчур влюблена. А по-настоящему влюблённые женщины опасны, потому что начинают требовать большего, чем может дать ни к чему не обязывающая интрижка. Значит, с глаз долой – из сердца вон!

Интересно, как дальше поведёт себя мадам Данько? Пошлёт куда подальше, наверно. Бабы – странные существа: ненавидят друг друга со страшной силой, но, когда дело доходит до несчастья, начинают проявлять абсолютно нелогичную „женскую солидарность“ и жалеть поверженную соперницу по принципу „все мужики сво…“. Хотя когда женщины отличались логикой?»

Чарский невольно задержался перед зеркалом. Красавчик, нечего сказать! Под глазами – синяки (точнее, «зеленяки», если бы такое слово существовало в природе), морда лица бледная, как у законного обитателя морга. И все сорок пять лет откровенно прописаны во всём его драгоценнейшем облике.

– Нехорошо это, Димочка, беречь себя надо. А то ведь не заметишь, как в тираж выйдешь. – Подкравшаяся сзади Маринка обняла незадачливого мачо за плечи и чмокнула в наметившуюся лысину.

Чарский понял, что прощён. Бедняга, он и представить себе не мог, что женщине пришлось всерьёз поругаться с супругом за право освободиться от связи с любовником! Она не хотела продолжать игру в любовь с опротивевшим ей Дмитрием Сергеевичем. Олег Ефимович пообещал «постричь непокорную в домохозяйки», если она выполнит свою угрозу и бросит «Димку-козла».

И Марина не посмела ослушаться, растоптав собственную гордость. Вопреки досужим сплетням коллег, жена главного редактора искренне обожала свою службу в газете и считала свои попытки «переписать интернет» достойным трудом во благо читателей. И потом: не признаваться же всем в том, что Олег Ефимович был ещё и… тайным вуайеристом!

Последняя страшная тайна шефа заключалась в том, что интимные похождения Марины записывались на скрытую камеру, а потом лично просматривались господином Данько в супружеской спальне. Только в этом случае несчастный Олег Ефимович мог испытать нечто вроде сексуального удовлетворения. Иногда Марина, застав Олежку за просмотром скабрёзного видео, подозревала, что её мужа возбуждает всё тот же редакционный ловелас Чарский.