Читаем Пятнадцать псов полностью

Во время первого набега в сад смерти Аттикус следовал за Фриком и Фраком, убежденный, что щедрость земли – подарок того, кто пришел к нему во сне. Первое предчувствие смерти появилось, когда он ел кусок курицы: мясо отдавало одной из собачьих игрушек. Еда так пахнуть не должна, но вместе с тем курица на вкус была как курица и довольно неплохая. Вскоре после этого смерть показала свое лицо. Из носа Аттикуса пошла кровь. Он не мог пить. Внутренности горели. Он съел больше остальных, и его симптомы проявились раньше. Только после второго пира в саду смерти Аттикус уже знал наверняка, что что-то пошло не так. Хотя он не понимал, как расправились с его стаей, но ясно видел последствия. Что-то – или кто-то – добралось до них. А он, их вожак, ничего не сделал. Пока остальные возвращались в рощу умирать, Аттикус отправился к своему святилищу. К этому времени жажда была подобна огню, пожиравшему его изнутри. Его ждала смерть, и он это знал.

Последней волей Аттикуса было, чтобы тот, на ком лежит ответственность за гибель стаи, понес наказание. После этого пес испустил дух, преисполненный надежды, что невидимый враг пострадает от рук его бога.

Спасшийся от гнева Мэжнуна, Бенджи не знал, куда идти и что делать. Он уже успел представить себе, как живет с Мигелем, Нирой и Мэжнуном, совершенствуясь в человеческом языке. И хотя бигль знал, что это неправда, но все же убедил себя в том, что Мэжнун отреагировал слишком остро, что его, Бенджи, действия – например, обхаживания Мигеля с целью снискать расположение – были совершенно невинными, ну или, на худой конец, их можно было бы считать экспериментом. Насколько Бенджи мог судить, он не давал Мэжнуну повода на себя напасть. Пудель, несомненно, опомнится и позволит ему вернуться. Бенджи был в этом уверен, но где же ему переждать это время?

На дворе стояла весна, третья неделя апреля. На земле все еще лежал снег, во дворах в тени и в Хай-парке. Не самое худшее время для того, чтобы оказаться на улице. Днем было сухо и тепло. Бенджи, разумеется, хорошо знал местность в окрестностях парка. Останься он в районе Хай-парка или в Паркдейле, ему пришлось бы избегать других собак, но он обычно быстро их замечал, а потому не боялся. (Хуже прочих были белые собаки с черными пятнами. Дело не столько в их агрессии – другие породы были подчас еще злее. Проблема в том, что они, вне всякого сомнения, были самыми глупыми созданиями на земле (и это с учетом существования кошек!). Бесполезно было пытаться что-то им втолковать, на каком угодно языке. Хуже того, невозможно было предсказать, когда они на тебя набросятся. Не в натуре Бенджи ненавидеть других собак, но к далматинцам он питал примерно такую же иррациональную нелюбовь, как иные люди, скажем, к мужчинам по имени Стив или Бифф.)

Бигль замер на углу улиц Ферн и Ронсесвейлз, пытаясь решить, в какую сторону направиться, когда к нему наклонился краснолицый старик и подхватил его на руки со словами:

– Кто это у нас тут такая красивая собачка? Кто хороший мальчик?

Это было ужасно неприятно. Бенджи корчился в объятиях, он будто тонул в пруду из вонючей шерсти. Из кармана пальто старик достал печенье, пахнущее сахаром, рыбой, морковью, бараниной и рисом. Все еще настороженный, но плененный ароматами, Бенджи перестал извиваться. Он вновь обнюхал печенье, разобрав нотки соли, рапсового масла, розмарина, человеческого пота и яблока.

– Что это такое? – спросил Бенджи по-английски.

Словно привыкший к разговорам с псами, старик как ни в чем ни бывало ответил:

– Печенье. Говорят, собаки их любят. Ты не хочешь?

Еще раз принюхавшись, Бенджи решил, что старик не соврал: это была еда. Он взял печенье из рук мужчины, разгрыз его и наконец позволил себе насладиться этим воистину незабываемым лакомством.

– Спасибо, – поблагодарил бигль.

Старик опустил его на землю и рассеянно потрепал по загривку.

– Пожалуйста, – ответил он. – Рад, что тебе понравилось. А сейчас я должен идти, Бенджи. Еще увидимся.