Читаем Пять президентов полностью

— Но мы же вчера вместе с вами, генерал, были на приёме у президента…

— Я не смею вас более задерживать, профессор, — сказал Дорон, но, когда Миллер уже направился к двери, остановил его ещё одним вопросом: — Между прочим, вы не заметили за собой какой-нибудь слежки?

Миллер пожал плечами:

— Сегодня утром, генерал, моя жена обратила внимание на какого-то субъекта, который с газетой в руках торчал у нашего подъезда. Я подумал ещё, что читать под дождём даже «Вечерний звон» не очень-то приятно.

— Узнаю ваше ведомство, Гард, — ехидно сказал Дорон и жестом отпустил Миллера. Когда за ним закрылась дверь, он многозначительно добавил: — Мои люди работают чище. Они следят изнутри, а не снаружи, и я хотел бы, чтобы вы об этом не забывали.

Гард на мгновение прикрыл глаза. У него возникло искушение совершенно не по назначению использовать тяжёлую пепельницу из оптического стекла, стоящую на столе Дорона.

— Надеюсь, Гард, — сказал Дорон, — мне не придётся тратить время на разъяснения?

В другом состоянии Гард после такого провала немедленно поспешил бы сказать «нет». Но сейчас он был отнюдь не уверен, что сможет встать и, не пошатываясь, выйти.

— Прикажете ли продолжать розыск Чвиза? — тусклым голосом спросил он.

Дорон сделал брезгливое движение рукой:

— Мы никого не принуждаем работать насильно. Тем более таких… блаженных. Но между тем розыском профессора Чвиза («Или его трупа», — подумал про себя Гард) займусь я, вам это дело не по зубам. Полагаю, расследование автомобильной аварии, приведшей к смерти Кербера, уже закончено?

— Ещё нет, — сказал Гард и, подумав, добавил: — Но уже ясно, что авария произошла из-за тормозов. Или чего-то в этом роде, не помню подробностей.

— Тормоза, руль или баллоны — это неважно, — тихо сказал Дорон.

Он опустился в кресло, как-то весь обмякнув, отяжелев. Крахмальная рубашка пузырём вздулась на его груди. Теперь он выглядел утомлённым, под глазами набрякли мешки, и Гард с удивлением подумал, что ведь и Дорон — человек, что и ему эта история стоила нервов. Каких ещё, наверное…

— Да, — продолжал Дорон задумчиво, как бы отвечая своим мыслям. — Если взвесить, то эта глупая авария даже к лучшему. Кербер… — Глаза Дорона на мгновение затуманили какие-то воспоминания. — Кербер… Прямолинейный дурак, вырвавшийся из-под контроля. На таких примерах я всё более убеждаюсь, сколь нужна людям мораль. Не эта дряблая, ветхозаветная, а наша, новая, разумная. Сегодня ночью я думал, что было бы, если бы установка попала в руки керберов. Людей без принципов и здравого смысла. Они способны разрушать, только разрушать.

Гард успел полностью прийти в себя, и в нём теперь боролись два желания. Уйти побыстрей — первое, и узнать, какова же мораль и каковы принципы самого генерала, — второе. Но внезапно он поймал себя на контрвопросе: «А каковы же мои собственные принципы?» И у него осталось только одно желание — уйти.

— Разрешите идти? — сказал Гард.

Дорон с недоумением посмотрел на инспектора, словно не понимая, кто же это осмелился перебить ход его мыслей.

— Да, — резко сказал он.

Дорон снова был самим собой. Жёстким, непроницаемым — каменной глыбой мускулов и бесстрастных нервов.

— И вот что, — услышал инспектор, уже стоя в дверях. — Слишком много людей оказались посвящёнными в секрет существования установки. Если вы в ком-нибудь сомневаетесь, скажите это сейчас.

Гард с трудом заставил себя обернуться.

— Нет, генерал, я ни в ком не сомневаюсь.

— Посмотрим, — многозначительно сказал Дорон.

«Надо немедленно предупредить Честера», — решил Гард. После такого заявления Дорона любое слово, ненароком обронённое журналистом, могло дорого обойтись им обоим.

Он не рискнул позвонить Фреду домой: линию уже могли прослушивать. Оставалось побывать в тех кафе, где в это время дня мог оказаться Честер.

Улицы были полны машин, всё кипело и торопилось, словно люди только и заботились о том, чтобы поспеть куда-то вовремя, обогнать кого-то на доли секунды или на доли дюйма. Распахнутые двери универсальных магазинов жадно заглатывали прохожих: близился День Свободы, и каждый спешил купить подарки своим близким, своим любимым, кого считал единственными и неповторимыми, но с кого, как с книжных матриц, можно было печатать, оказывается, бесчисленные копии.

Радиаторы автомобилей сверкали на солнце лучезарными металлическими улыбками, пучки света, отброшенные ветровыми стёклами, перемигивались с окнами, хлопали полотнища уже вывешенных флагов. Машины катились ряд к ряду — поток слева, поток справа, и пешеходы на тротуарах тоже двигались строем: поток у стен — направо, поток у бровки — налево, и всё замирало, повинуясь жезлу регулировщика, словно вдруг стопорился механизм огромной машины, чтобы минуту спустя снова прийти в движение, в перемалывающий бег, нескончаемый и шумный. И тщетно песчинка — автомобиль Гарда — пыталась вырваться, уйти вперёд; её затирали, на неё шипели тормозами. И никому не было дела, куда спешит этот человек за рулём, почему он хватается за сердце, отчего он бормочет проклятия.