Читаем Пиарщики снова пишут полностью

А следующей зимой я провожал Год Волка, украсив в тайге маленькую елку, пушистую как волчий мех. Надо мной висели огромные звезды, которые все на Севере кажутся белыми. Но я не видел над собою созвездие Волка. То ли оно невидимо из северных краев, то ли неприметно, как волчий мех на фоне тундры. Но, когда красноватое солнце светит в день по четыре часа, тогда и задумываешься о звездах. Ведь никто не задумывался об этом тогда, когда я родился в начале холодной зимы, когда даже волки не чуют весны.

V

Кстати, описанный год Волка был последним, когда у Андрея были обморожены руки. Следующие пять лет на средней полосе не замерзали даже некоторые реки. И ему оставалось лишь вспоминать закат, похожий на слабую свечу в ледяных канделябрах северных гор, который он, не поставивший к тому времени ни одной свечки в храме, наблюдал в одну из этих теплых зим из буддийского дацана в Восточном Саяне…

Зимнее предзакатное солнце таково, что на его желтый диск можно смотреть, как на луну – не щурясь. Но впрочем, все равно, с прищуром или нет, но Андрей привык не отводить глаза от любого взгляда…

Когда горное солнце отражается от снега, то можно ослепнуть, и в этом утверждении нет поэтической метафоры. Она в том, что горы «слепнут» от лежащего снега, город «слепнет» лишь от сильного снегопада. Его город, в котором не осталось чистого снега, город, в котором были сняты красные флажки – не оказался он ли он западней?

Впрочем, фирн его памяти почти ничего не сохранил от того прошлогоднего снега… В нем запечатлена лишь одна фраза, которую Андрей прошептал, прощаясь со своей тридцатой зимой: «Если, прожив в мире много лет, я не вышел в люди, то стало быть мне остался единственный путь – выйти в природу»…

И вот теперь повсюду была природа. Молодые Поднебесные горы дыбились. Весь день, когда Андрей поднимал глаза от ботинок, он наблюдал главный хребет. Облака ни разу не открыли его полностью, однако в том‑то и был кейф растянутого удовольствия, что взору открывалось то одно, то другое. А к вечеру слева открылись вершины, и появилась горная радуга… Вот только ничьего взгляда он встретить уже не мог.

Даже лошадь пришлось отпустить. Та грустно посмотрела на него по – волчьи понятливыми глазами, и Андрей, не оглядываясь и размеренно шепча «смерть в белых одеждах в белых горах», начал рубить ботинками ступени на довольно крутом подъеме.

Очередной год Волка неумолимо превращался в ход Волка. Причем, одинокого Волка, как ни нелепо звучит такое сочетание слов.

Жалоба на одиночество – распространенный диагноз. Он выдает человека, который думает, что его одиночество отступит или пропадет вовсе. В таком человеке еще не вызрело то знание о мире, которое лежит в основе собственного одиночества…

Ведь зрелый человек слово «одиночество» произнести, вообще‑то, не в состоянии. Примерно так же, как слово «телесность». «Одиночество» для нормального человека ровно такая же данность, как и «телесность».

Знание об одиночестве возникает вдруг или приходит постепенно. Но всегда оказывается естественным, как дыхание или как детские впечатления, которые не анализируются. Андрею одиночество его последнего похода вовсе не казалось чрезмерным. И нести рюкзак легче, чем собственный крест. И тем более забывать, что соделываем мы свое спасение не одни.

Зато одиночество героя рассказа – чрезмерно для читателя, ведь двигатель любого сюжета в столкновении человеческих характеров и судеб. Но тут уж, извините, другие люди могли взяться лишь в снах. Они с какого‑то времени стали Андрею запоминаться, может быть потому что, запоминать ему было больше нечего.

VI