Читаем Петровка, 38 полностью

Он сказал себе, что проведет три операции, больше не надо. Он получил все то, что хотел получить. Он решил больше не рисковать, а, полузакрыв глаза, пить шампанское из тонкого длинного бокала. И надо же было ему провалиться с этими проклятыми камнями!

«Стоп! - остановил себя Кешалава и сел на койке. - А если Налбандов похитил эти камни? Их сейчас ищут. Так. Где я был тогда? В какой гостинице? В «Гульрипше»? Я прилетел из Москвы ночью. Я стоял с дежурной, и угощал ее шоколадом, и рассказывал ей, что собираюсь утром в горы на весь день. Она должна будет подтвердить это. Улетел я из Адлера с первым самолетом, а вечером вернулся. Да, но откуда ко мне попали камни? Я же ответил: «Не знаю, я ничего не знаю о камнях». Меня никто не видел с Налбандовым в Москве? Никто. В день его гибели я утром ушел в горы, а вечером вернулся в свой номер. Это алиби. Этому черту, полковнику, надо еще доказать, что я убил Налбандова, что я взял его чемодан с камнями и с иголками для проигрывателей. А как он докажет, если я в тот день был в Гагре? Он никак этого не докажет».

- Эй, кацо, а жрать у тебя ничего нет?

- Икры хочешь?

- Чего?

- Икры. Рыбьих яиц.

Сосед засмеялся:

- Откуда ж у рыбы яйца?

- Спокойной ночи, не мешай мне спать.

- Скажи спасибо, что камера сегодня пустая. Вообще-то эта камера особая, тут одни «бабники» сидят.

- Страдальцы. - Кешалава усмехнулся и, отвернувшись к стене, натянул одеяло на голову.

Садчиков сидел возле книжного шкафа в углу костенковского кабинета, листал альбом, подаренный работниками венгерской милиции, бегло проглядывал фотографии осеннего Будапешта и наблюдал, как Костенко беседовал по телефону, чуть отодвинув трубку от уха, спокойно выслушивал ответы, в обычной своей иронической манере задавал вопросы, а потом предлагал свой план, тактично и ненавязчиво.

«А я отдавал категорические приказы, - подумал Садчиков, - когда мы работали на Петровке, тридцать восемь. Я учился у нашего комиссара: главное - уметь отдать жесткое, волевое указание. Наш комиссар ставил себя в основание конструкции - будь то небоскреб или изба. Он пропускал факты через свой опыт, а опыт его, словно пример из учебника арифметики, подсказывал ту или иную возможность. Он верил себе, он очень верил себе, наш старик. Он жил возможностями сороковых годов, он был убежден в том, что возраст и опыт сыщика - основополагающие и единственные гаранты успеха в нашем деле. И еще он считал: главное - сломать арестованного, подавить его превосходством сильного. Костенко и тогда умел спорить с комиссаром, а я боялся. Я пытался на свой страх и риск вязать комбинацию, не вступая с комиссаром в конфликт. Славка вступал. «Приказ командира - закон для подчиненного». Слава тогда сказал мне, что этот разумный постулат войны не может быть автоматически перенесен в наше дело. Ну да, когда я воевал, он был еще школьником. Когда я поменял погоны офицера артиллерии на милицейские, он только-только сел на университетскую скамью. Я долго еще после армии, куда ни крути, щелкал каблуками, а он всегда стоял на своем, особенно если доказывал, что преступник шестидесятых годов отличается от своего предшественника - вора или расхитителя сороковых.

«Чем? - возражал тогда ему комиссар. - Морда, что ль, сытей? И телевизор смотрит? Бандюга, он во все времена бандюга». «Если защищать закон, - как-то ответил Костенко комиссару, - стараясь сломить арестованного, унизить, показать свое над ним превосходство, тогда мы тоже можем ненароком преступниками оказаться, товарищ комиссар. Изобличить - не значит подавить. А вдруг арестовали человека случайно - так может быть?» Комиссар тогда ответил: «Извинимся - поймет, если честный советский человек. А если вражина - пусть обижается, мы к обидам привычные». А Слава сказал: «Это не по-нашему». Вот он и стал моим начальником, Славик-то…»

- Дед, - сказал Костенко, положив трубку. - Слушай, дед, у меня новости есть.

- Хорошие? - спросил Садчиков.

- Как тебе сказать? Занятные. Честно говоря, я иногда испытываю мазохистское наслаждение, когда моя версия летит: противно чувствовать себя легавой, которая всегда безошибочно идет по следу.

- Раскрываемость тогда будет у т-тебя плохая, к-критиковать станут, на собраниях прорабатывать.

- Переживу. Загодя к каждому подходить с осторожностью? Стоит ли? Так вот, дед, врачи мне прислали ответ: они Кешалаве прописывали валерьяновый корень и седуксен. Никаких других, тем более сильнодействующих, снотворных, ему не давали.

- На этом ты его не п-прижмешь.

- На одном этом - нет; ты, дед, говоришь, как прозорливец, на этом я его не ущучу. Тут другое соображение: ни в одном из его костюмов снотворного больше не было. Только в том, синем, который был на нем, да и то остатки. Дома все переворошили - пусто. Где он держит снотворное - вот в чем вопрос.

- Ты убежден, что он еще держит снотворное? Он уже четырех человек уконтрапупил - зачем ему снотворное? Ему х-хватит денег на десяток лет, если считать, что с каждого взял т-тысяч по семь.