Сначала отвалился на спинку дивана, но активно участвовал в беседе, потом стал больше молчать, потом веки отяжелели и стали опускаться на глаза, и в конце концов задремал. Так сладко стало в дрёме, и тут же нечто хихикнуло внутри: «Как уличный пёс возле печки».

– Серёг, – затормошил Славка. – Спишь, что ли?

– Что-то да… Какой-то я стал… – Вспомнил стихи и процитировал, чтоб сгладить неловкость: – Ах, и сам я ныне чтой-то стал нестойкий, не дойти до дому мне с дружеской попойки…

– Если что – у нас заночуй. А то действительно.

– Нет-нет! Пойду. Я здесь, видимо, надолго. Так что – будем встречаться.

– Конечно!.. Надь, выйди, дядя Серёжа уходит! Попрощайся.

Появилась Надя, кивнула и без всякого выражения сказала:

– До свидания.

– До свидания, – машинально повторил за ней Сергей, и тут вспомнились её тот взгляд, взрослый, странный, глубокий. – Ты меня помнишь? Скажи, пожалуйста, – он услышал в своём голосе слезливую мольбу, – ты меня помнишь? А?

– Не помню, дя… Сергей Алексеевич.

– Андреевич, – почему-то шёпотом поправил Славка.

– Не помнишь? – Сергея захлестнула обида. – Не помнишь, как на коленях сидела, говорила, что любишь? Как пришла тогда?..

– Серёг, ты чего?..

– Не помню, – беспощадно пресно повторила Надя. – До свидания.

Не зашнуровывая ботинки, Сергей вышел из квартиры, ответил «Да-да» каким-то словам Юльки и Славки, сбежал по лестнице.

На улице было холодно. Сухой снег оглушительно хрустнул под ногами. За углом дома светилась, гудела и шипела автомобильными шинами широкая улица… Сергей потерянно, как оказавшийся здесь впервые, стоял на месте, не понимая, куда идти.

Долг

Мой тёзка посмотрел на часы:

– Давай, Беленький, понужай, двадцать минут осталось.

Белый вдавил педаль газа – старая, с остро-углым кузовом «японка» непонятной мне марки задребезжала, затряслась, как взлетающий самолётик. Кусты карагатника вдоль обочины замелькали быстрее, очертания гор стали изменяться заметнее.

Я был с дочкой, поэтому старался не проявлять особой тревоги. Но не выразить досады не мог:

– С одиннадцати до трёх продавать, летом тем более, – это издевательство. Как в Чечне.

– Пытаются оградить народ, – как-то рычаще, словно и он сам, подобно двигателю машины, работал на предельной скорости, отозвался Белый. – Спивается ведь.

– А так, можно подумать, меньше будет спиваться. Давно всем известно, чем можно покупное заменить.

– К тому же в любом ларьке продают, – добавил мой тёзка. – Но хочется цивилизованно. – Несмотря на удары судьбы, в нем сохранялся интеллигент и отличник Кызылского пединститута.

Мы ехали из городка под названием Чадан на западе Тувы к стоянке археологической экспедиции на речке Эрбек. Если б не водка, можно было не заезжать в Кызыл, свернуть перед ним, пересечь Енисей по ближайшему мосту и уйти влево, снова на запад. Но с пустыми руками являться к археологам – проявить дикое, демонстративное неуважение. Пришлось увеличить крюк на несколько километров.

На самом деле пить мне последние недели не очень-то и хотелось. Я был счастлив, и главное – а такое бывает очень редко – ощущал, что я счастлив. В реальном времени.

Конечно, ожидал, что вот сейчас что-то случится, и это ощущение кончится, сменится неприятностями, а то и бедой. Но оно не кончалось.

Я приехал в Сибирь с младшей дочкой Лерой, приехал надолго – на полтора месяца. Мы пожили в деревне у моих родителей, попутешествовали по югу Красноярского края, много чего увидели, а потом отправились сюда, в мою родную Туву.

Лере недавно исполнилось одиннадцать, и она быстро становилась не ребёнком, беспомощным и требующим постоянного пригляда и заботы, а другом. Именно в те полтора месяца мы и сдружились.

Она с детства говорила о народных людях, о том, что все должны жить в своих домах с огородом и садом, собирать в лесу грибы и ягоды, топить печку заготовленными дровами. Я думал, что у неё, москвички, это книжное – или пусть инстинктивное, переданное с какими-то генами, – но всё же непрочное, способное погибнуть от первого же комариного укуса или прилипшей к лицу паутины.

Я ошибся: Лера старательно училась отличать сорняки от культурных растений, с увлечением собирала клубнику-викторию, стойко терпела нападения комаров и оводов, бродила со мной по сосновому бору, вечерами сидела, закутавшись в бабушкину куртку, на берегу пруда, наблюдая, как я рыбачу. Её не приводил в ужас сортир вместо унитаза, она не хныкала, что нужно умываться не под краном, а при помощи рукомойника…

Мы трое суток провели на музыкальном фестивале под Чаданом. Спали в палатке под высоченными и прямыми лиственницами – казалось, одной хватит на целый венец крестовой избы, – ели разогретую у костра тушёнку из банок, утром ходили на быструю, прозрачную реку чистить зубы, и я видел, что ей нравится такая первобытность: стоять на плоском камне, нагибаться, подхватывать горстями воду, брызгать в рот, на лицо, растирать ею шею. Сушиться под солнцем.

Она копировала движения и повадки матёрых хиппарей и автостопщиков, улыбалась мне радостной, но уже не детской, а почти взрослой улыбкой…