Читаем Петля полностью

Кузьмич нас отпускает, и я весьма довольный возвращаюсь к себе. Доволен я тем, что с меня сняли очень муторное дело, в котором замешана уйма народу, тут придется исписать горы бумаг, провести десятки длинных и скучнейших допросов, опознаний и очных ставок. Дело, главным образом, носит профилактический характер. Но при всей своей очевидной важности — а что может быть важнее, чем не дать совершить опасное преступление? — дело это невозможно громоздкое и объемное. Впрочем, радость моя длится не долго. Уже в троллейбусе, по пути к Игорю в больницу, мне вдруг приходит в голову неожиданная мысль: а почему, собственно говоря, Кузьмич вдруг проявил такую чуткость и щедрость? Дал, видите ли, по его словам, пустяковое дело, а забрал вон какое. Что-то раньше я не замечал с его стороны такого благоволения к себе. Или он решил дать мне передохнуть после сложного дела, которое я только что закончил? Что-то непохоже это все на нашего Кузьмича. Что-то тут не так. Но Кузьмич не может знать по новому делу больше, чем знаю я. И с его главным выводом, что дело быстро раскроется, как только будет установлена личность той женщины, я тоже согласен. Но главный ли это вывод? Не иначе как Кузьмич учуял в этом деле еще что-то. Не иначе. Благотворительностью он не занимается, и награды в виде легкой работы от него не дождешься.

Меня постепенно охватывают всякие опасения и подозрения. А главное, я никак не могу понять, что такое мог учуять Кузьмич в этом деле. И это меня больше всего злит. Конечно, сравняться с Кузьмичом в интуиции и опыте я не мечтаю. Насчет опыта это когда-нибудь еще может случиться. Но в интуиции… Вот я уже почти пять лет учусь у Кузьмича, прохожу его «университеты». Пять лет! Это же еще один университетский курс, если хотите. И я сам чувствую, сколько дали мне для моей профессиональной квалификации эти годы, сколько жизненного опыта я приобрел. Да, видимо, все может передать ученику такой человек, как наш Кузьмич, все, кроме самого главного — своего таланта.

После такого неутешительного вывода настроение у меня окончательно портится.

Троллейбус катится по длинной, плохо освещенной улице. Вот и моя остановка. Я выскакиваю на обледенелый тротуар. Больница совсем недалеко. Огромные белые корпуса ее с освещенными окнами в глубине темного сада кажутся океанскими пароходами.

В шумном, просторном вестибюле — в этот час разрешены свидания, и все «ходячие» больные спустились вниз — я сдаю пальто гардеробщице и, прихватив кулек с апельсинами, приготовленными еще с утра, поднимаюсь на третий этаж. В больницах, слава богу, перестали выдавать посетителям халаты, за которыми была вечная очередь.

Иду по длинному, чистому коридору мимо палат, процедурных кабинетов, небольшой, аккуратной столовой, отделенной от коридора стеклянной стенкой, беленького столика дежурной сестры.

Палата Игоря в самом конце коридора. Она всего на двоих. Соседа Игоря я заметил внизу, в вестибюле. Это молодой, застенчивый парень, студент журналистского факультета по имени Элисбар. Он почти одного роста со мной, но невозможно тощ.

Я, между прочим, привык обращать внимание на рост, потому что мой собственный то радует меня, то огорчает. Метр восемьдесят девять, вот ведь как вымахал. Отец уверяет, что это выскочил ген моего прадеда с его стороны, который, единственный из четырех известных нам поколений нашего рода, отличался таким же ростом. Никогда невозможно предсказать и даже ожидать, какой ген в тебе проявится и к чему это приведет. Полезно, однако, изучать семейную генеалогию, что там ни говори. Это, мне кажется, отнюдь не только аристократические причуды. А мы почему-то занимаемся этим применительно к собакам, ну, и, кажется, еще лошадям. Здесь мы видим очевидную пользу и даже научный смысл.

Игоря я застаю одного. Он смотрит телепередачу. В проходе между кроватями, на тумбочке, удобно разместился переносной телевизор «Юность». Прошлый раз я этой роскоши в палате не заметил.

— Элисбару приволокли его любвеобильные старики, — здороваясь, с усмешкой поясняет Игорь. — Чтобы ребенку было нескучно в компании с таким типом, как я.

— Может быть, ты стал занудой или ипохондриком? — бодро осведомляюсь я, даже слишком бодро, пожалуй.

— Эх, старик, — вздыхает Игорь. — Тут и не тем станешь. Гляди.

Он слегка откидывает одеяло и указывает на правую руку. С мучительным напряжением Игорь пытается пошевелить пальцами, но они лишь еле заметно вздрагивают, бледные, тонкие, совсем не его пальцы.

— Видал? — с отчаянием спрашивает он. — И говорят, так останется. Перебит какой-то нерв.