Читаем Песочные часы полностью

Теперь он повернулся спиной к столу. Его длинная тень, совсем нечеткая и колеблющаяся, разрезает помещение по диагонали, и бесформенная, деформированная тень головы преломляется у боковины деревянного ящика. Как лунатик, наступая на собственную тень, человек делает шаг в угол. Заслоненная от света телом, его рука вслепую опускается к невидимому предмету, замеченному им, когда он шагнул в угол или когда вошел в помещение. Он чувствует под пальцами и закругленные края картонной коробки, и гладкую холодную поверхность латунного замка. В руках он держит маленький школьный ранец без ремней (ремни, судя по всему, оторваны, потому что на обратной стороне еще торчат блестящие нитки), с закругленными деревянными боками и с крышкой из картона «под свиную кожу». Он поднимает крышку и придерживает ее подбородком. Под тонкими тетрадями нащупывает четырехгранный пузырек. Пузырек холодный и гладкий, как кубик льда. Он сжимает его в ладони, потом отвинчивает пробку, все еще не оборачиваясь к свету. Подносит пузырек к носу, осторожно, чтобы не коснуться горлышка, и вдыхает запах чернил. Потом закрывает пузырек и, повернувшись к свету, слегка встряхивает. На отполированных углах мерцает пламя лампы, оно лижет темно-фиолетовые чернила вдоль внутренних стенок пузырька. Человек опять начинает копаться в картонном ранце, придерживая крышку подбородком. Под тетрадями он находит тонкую, похожую на веретено, перьевую ручку и сжимает ее тремя пальцами, рисуя в воздухе какую-то арабеску. Затем прижимает кончик пера к ногтю указательного пальца; при этом слышится звук, похожий на хруст крыльев насекомого.

Вот он опять за столом, на мгновение замерев в неподвижности. Достал из внутреннего кармана пальто длинные листы бумаги в клетку и положил их на газету. Бумага согнута вдоль, как для документов, но не сложена. Сначала еще видны мелкие клетки, потом линии понемногу растворяются, сливаются и исчезают, а вскоре исчезают и освещенные края листов. На их месте остается только источник бледно-желтого света. Если бы в его кармане не было сложенного пополам черновика, написанного в последние дни (в каком-то безымянном ресторане, рядом с раскаленной печью, за столом, покрытом засаленной клеенкой; в мрачной комнатушке за лавкой, где продаются шаблоны для настенных вышивок, за старым ломберным столом, при свете газовой лампы; в купе скорого поезда, тоже ночью, при белом ацетиленовом свете; но и в полусне, в этом же самом помещении); если бы, следовательно, в этот черновик не было вложено столько труда, может быть, сейчас он бы от него отказался. Но черновик его влечет, вопреки сильному желанию поднести его к пламени лампы и лечь спать. Но все-таки ему не хочется все это бросать в огонь, теперь, когда он сделал первый шаг и отнял у пустоты эти несколько страниц. Невзирая на минутную слабость и сомнение, у человека появляется предчувствие, что, возможно, этот маленький фрагмент семейной истории, эта краткая хроника, несет в себе силу тех летописей, которые, увидев свет дня, спустя много лет, или даже тысячелетий, становятся свидетельством времени (и здесь неважно, о каком человеке шла речь), как фрагменты рукописей, найденных в Мертвом море, или на развалинах храмов, или на стенах темниц.

Итак, он достает из внутреннего кармана черновик, написанный карандашом на точно такой же бумаге в клетку, и бегло его просматривает.

Черновик лежит рядом с лампой. Волнообразно тлеет фитиль, пламя разгорается из лиловой сердцевины, переливаясь от красного к бледно-желтому. Цилиндр лампы покрыт копотью, а вокруг нагара просматривается серебристое обрамление, как на слепом зеркале. Слышно, как в тишине тихонько шипит волнообразно колеблющееся пламя. Шум времени.

На мгновение он откладывает перо. Газета-промокашка. В ней, поверх напечатанных заголовков о почтовых голубях,^[6] первые слова письма, как в зеркале, как на древнееврейском.

3