Читаем Песнь крысолова полностью

– Что ты такое? – тихо вопрошаю я. – Как ты понимаешь это?

Лицо Зверя на первый взгляд остается бесстрастным, но в его мимике я замечаю проблески чего-то человеческого.

– Зверь не знает. Я… не знаю, – говорит он.

Он сползает на пол и обвивает руками мои колени. В этом жесте столько искренней привязанности, что я не знаю, стоит ли мне его оттолкнуть или оставить как есть. Ему необходим тактильный контакт со мной. Лбом он утыкается в мои колени и замирает в такой позе. Похоже, больше ему ничего и не надо.

Осторожно я провожу ладонью по его жестким волосам, чувствуя себя потерянно. Хочется найти для него хорошие слова, но я долго не могу их подобрать.

Наконец они созревают.

– Ты… просто ребенок. Не Зверь. А в детях, как и в животных, зла нет. Так говорят…

* * *

Когда я ушла из лагеря Дады, то знала, что в Берлине больше жизни не будет. Надо было бежать, но дороги не было. Они нашли бы меня в любом городе Германии.

Я его ограбила. Вынула из тайника десять тысяч, которые он получил с каких-то своих мелких торговцев дурью, и ушла. Нагло, глупо и необъяснимо.

Я должна была быть благодарной.

Но благодарность не качество и не моральный долг. Это комплекс вины, который очень легко облечь в императив.

Дада требовал благодарности как дани. Я стала частью его лагеря попрошаек от отчаяния. Казалось, что идти больше некуда.

Я ушла из дома, чтобы меня не определили в приют. Я боялась вернуться к тому, с чего началась моя жизнь. Помнила мало, знала еще меньше, но что-то внутри отчаянно шептало, что если меня определят в дом позора, то снова случится то самое. Исчезновение. Девочка решит уйти и скроется где-то на задворках своего сознания. Терять себя казалось страшным. Хотя в глубине души я всегда знала, что это последнее, что отделяет меня от нуля – моей идеи абсолютной защиты.

Возможно, тогда, в Поприкани, я по-своему была счастливее, не зная другого мира. Собственное тело едва мне принадлежало. Я спрятала себя хорошо: настолько, что переставала осознавать. Но когда Сюзанна меня вернула, часть меня закрепилась снаружи. Вопреки желанию стать уже наконец ничем я никогда не могла пересечь эту последнюю черту – собственную личность.

Решение нарисовалось мгновенно. Собрать вещи и бежать, бежать из пустого обгоревшего дома, где я была счастлива, но все закончилось. Глаза глядели в сторону метро, оно всегда меня гипнотизировало. Поезда-гусеницы шуршали по тоннелям, освещенным одинокими голубыми и желтыми огнями. Жизнь – это то, что происходит меж станциями. Я чувствовала себя в своей тарелке в метро.

Так меня нашел Дануша и привел к Даде.

Даду можно описать многими словами, но ни одно из них не будет правдой. Потому что Дада – призма, существующая во многих измерениях.